Дом ярости

Росеро Эвелио

— Бандит! — вопили они. — Имей уважение к жизни.

Но только на это их и хватило; физической силой, достойной их мужества, похвастаться они не могли: тот самый флибустьер, которого они скрутили, одним прыжком поднялся на ноги, весьма сконфуженный, как можно было надеяться, и избавился от патриархов, обезглавив обоих на столе.

Напрасно пытались удрать через дверь Хосе Сансон, кузен магистрата, и Артемио Альдана, друг его детства, не только вместе с женщинами, но и переодевшись женщинами — кто знает, когда они это успели; их схватили за юбки и долго мучили, прежде чем нанести последний, смертельный удар. Учителя Роке Сан Луис и Родриго Мойа напились до такой степени, что сидели в углу столовой и разговаривали о сексе, ничуть

не замечая, что вокруг них развернулась бойня. Один из них повторял свою коронную фразу о том, что мужчины всегда смотрят на женские задницы, но и женщины всегда смотрят на собственные задницы. Именно это он и говорил в тот момент, когда черный жнец смерти затуманил им глаза — ему и его собеседнику.

И продолжили падать на землю невинные, по-прежнему удивляясь пятнам крови на стенах: оба Давида, что пали безголовыми поверх своих гитар, Дживернио и Сексенио, которых забили палками, Сексилия и Уберрима, посаженные на кол на виду у всех, экспортерша водки Пепа Соль, забитая насмерть хлыстом, ее муж Сальвадор Кантанте, в горло которому вбили его трубу; фурор же среди теней произвела дама по прозвищу Курица, которая решила, что ей под силу соблазнить самого юного из людей в шляпе, если она пообещает ему золотые горы за свое спасение, — ей отрубили голову. Однако сразу вслед за обезглавливанием Курицы произошло нечто странное, но часто происходящее с курами, которых режут к рождественскому столу: как только голова была отсечена, бугристое тело Курицы выбежало из столовой, в то время как глаза на ее голове подозрительно на это взирали, а рот открывался, произнося слова, которых так никто и не понял. Вот когда овладел толпой древний ужас, но лишь на одно мгновение, обеспечив всем мимолетный отдых. Сестричек Барни, когда-то давно пожелавших себя сжечь, как раз и сожгли, а вместе с ними целые семьи — Цветики, Майонезы, Черепа, Боровики, Неумехи, Мистерики, Овечки из Речки, а также оставшиеся члены семейства Жал — были умерщвлены без капли жалости и без пощады: кто на костре, кто в петле, кто от удушения гарротой, кто под пыткой капающей воды, кто от снятого скальпа, кто истыканный ножом, кто зарезанный, кто замурованный, кто утопленный, кто побитый камнями.

Лусиано Кайседо и Баррунто Сантакрус агонизировали, поджариваясь на медленном огне, — они почти уже умерли раньше, от разрыва сердца, когда им выпало, не веря своим глазам, с изумлением наблюдать нескончаемую череду самых разных смертей вокруг. Всю жизнь разглагольствовали они о стране жестокости, всю жизнь спорили друг с другом, можно назвать ее страной-убийцей уже сейчас или пока рано, но теперь им выпало пострадать от своей страны, испытав мучения на собственной шкуре, теперь они столкнулись с бесчеловечностью лицом к лицу, теперь они понимали: да, это — страна жертв. Говорят, прежде чем их зажарили, между Баррунто и Лусиано и людьми в шляпах состоялось нечто вроде беседы. Вроде бы один из двух дядюшек, а именно Баррунто, раскинул перед своими палачами руки и спросил их в высшей степени дружелюбно, но крайне заинтересованно:

— Но зачем же вы все это делаете?

Искренность вопроса, его наивность, без всяких там подковырок, без второго дна, будто один приятель обращается к другому, встретившись с ним на углу, — вопроса, заданного голосом проповедника, что осведомляется о твоих грехах, польстила его палачам. И побудила их задуматься над ответом.

— Бессмысленная акция, что верно, то верно.

— Мы исполняем приказы, это наш долг.

— Нам платят. С самого начала борьбы нас интересуют только деньги. Скопим чуток — и уйдем.

— Но многие из нас уже привыкли. Пристрастились к танцам, ну, вы понимаете.

— Нас не колышут ни революции, ни свободы, ни бесконечная борьба. Мы не лжецы, но и не супермены.

— Когда команданте придумал заняться серьезным бизнесом, дела и вовсе пошли неплохо.

— Мы не были знакомы. Но собрались вместе и ждали, когда нас

позовут.

— Были готовы погибнуть.

— Мотались то туда, то обратно.

— Но только туда или обратно — все едино.

— Мы шли своей дорогой.

— Глаз не смыкали.

Дядюшки Баррунто и Лусиано не поняли ни единого слова.

Они еще пытались оживить этот диалог, с энтузиазмом задавая и другие вопросы, но головорезы прикинулись глухими, устав говорить: пожалуй, они еще ни разу в жизни столько не говорили. Дядюшка Лусиано сошел с ума: он вытащил из кармана игрушечную лошадку, троянского коня, и пустил его кататься с громким ржанием по полу, как будто надеясь на то, что одного вида этой лошадки окажется достаточно, что она спасет их от смерти. Не спасла. Людей в шляпах чертовски позабавила ржущая лошадка. Бездушные, они продолжили жарить живьем тех, кто задает вопросы.

3

Удивительно, но абсолютно все официанты, покладистые и усердные мальчики на побегушках, няньки, курьеры и поводыри благодаря молодой прыти драпанули во все лопатки. Как кролики, разбегались они из столовой, бросались наутек из сада, улепетывали, как и музыканты, — хотя эти скоро сдались и отдали богу души. Выжившие представляли собой целую армию, которая никак не могла осознать своих размеров. Так как главный коридор, ведущий к входной двери и спасению, был перекрыт тенями, все побежали в кухню, где уже попрятались по углам повара и стоял неимоверный гвалт — смесь голосов, стука налетающих друг на друга тел и жутких, как при мятеже, воплей: «Вот сукин сын, нас же тут всех перетрахают!»

Если бы хоть половина официантов и поваров решила за свою жизнь побороться, они практически наверняка победили бы убийц — несмотря на все их оружие, невзирая на их ловкость в искусстве хладнокровно заносить и вонзать ножи. Числом поваров и официантов было больше, назвать их немощными язык бы не повернулся, к тому же они и сами, можно сказать, мастерски владели ножами, — пусть и пользовались ими исключительно для разделки кур и барашков, — так что расчудесно могли бы устроить атаку, вообразив, что защищаются от шаловливых поросят, в которых вселились демоны и теперь они сами крошат поваров на мелкие кусочки. Однако сражаться прислуга не стала. Эта возможность никому даже не пришла в голову — там была только одна мысль: бежать.

Кровь стыла в их жилах.

Сначала все толпились на кухне, но скоро перестали там помещаться и побежали в небольшой задний дворик, куда выходили окна квартирок покойного Самбранито, Хуаны Колины и изнасилованной, а потом задушенной Ирис Сарменто. В этих двух квартирках и укрылись официанты и повара, упакованные тесно, как батоны в булочной, — белые и стиснутые, с волосами, приобретшими от страха цвет муки. Законопатив свои трепещущие сердца, они закрыли двери и притаились за ними, окаменев, не живые и не мертвые, прислушиваясь к действиям головорезов, убивавших кого ни попадя во всем доме под грохот выстрелов и звон ножей.

Сейчас они придут.

Сейчас придут.

Однако перед дверью появился не кто иной, как дядюшка Хесус, белая ворона семейства, и принялся кричать, требуя, чтобы его пустили внутрь: «Я же вам не кто-нибудь, а брат хозяйки дома, Хесус Долорес Сантакрус». Но места для него не было, один раз его попробовали впихнуть, но оказалось, что он все-таки не помещается, так что его вытолкнули обратно, а двери закрыли. И вскоре уже краем глаза следили через окно за появлением безумных теней, которые с дьявольским хохотом собирались вокруг Хесуса. Они не дали ему говорить. Не позволили воспарить вдохновением. В окно были видны их смертоносные ножи, и они окружили Хесуса. Было видно, как над ним издевались, как ему распилили череп, как вынули мозги, как вырвали из груди уже хладное сердце — в точном соответствии с тем стихотворением, которое Хесус когда-то читал наизусть. И все увидели, что из черепа дядюшки Хесуса выскочило нечто весьма похожее на крысу из сточной канавы.