Дом ярости
Шрифт:
— Как и все в этом доме, — обронил Клещ и поднес к носу свою ладонь: это он прикончил живых в гараже, это для него Амалия Пиньерос стала трофеем.
Все журнальные столики в гостиной были уставлены бутылками, так что мужчины в шляпах не заставили себя упрашивать. Друг на друга они не смотрели, в развешанные по стенам зеркала не заглядывали — изумленными королями рассаживались они по мягким креслам, бросая безжалостные взгляды поверх носков своих грязных, марающих ковры сапог. И взялись за выпивку, прищелкивая языками; а кто-то бился об заклад, из золота ли то распятие, что висит в углу, кто-то мочился в большую кадку с лилиями, что у входа в гостиную; другие глазели по сторонам и скучали — им хотелось покончить уже с этим делом раз и навсегда и убраться отсюда восвояси; те же, кто пялился на Христа, тянули к нему шеи и жадные лица, и никто не решался тронуть распятие хотя бы пальцем; да это ж самая натуральная жестянка, только крашеная, сказал кто-то и пошел пить со всеми остальными, а последний снял распятие
— Слух меня никогда еще не подводил, — заявил Мордоручка, будто ему вдруг пришла охота похвастаться. И он пошел по следу, будто ловя его в воздухе, ходил кругами то в одну сторону, то в другую, пока наконец не добрался до сундука в самом дальнем углу; он приложил к его крышке ухо деревенского музыканта и, замерев на пару секунд, стал прислушиваться к тому, чего никто не слышал. С первого же взгляда он догадался, где расположен замок, вынул свой револьвер и стал стрелять, выпустив несколько пуль сверху вниз и таким образом взломав замок. Выстрелы совпали с отдаленным взрывом куруллао [32] : единодушный крик гуляк в саду оказался такой силы, что заглушил пальбу. Мордоручка откинул крышку сундука, оттуда послышалось, как кто-то жадно хватает ртом воздух. Несколько секунд царило молчание. Онемев от удивления, Мордоручка отступил на пару шагов, чтобы все смогли разделить с ним это поразительное зрелище: Родольфо Кортес с неимоверным усилием вытягивал затекшие руки, пробовал пошевелить ногами и, сантиметр за сантиметром, вырастал из сундука, глядя до смерти перепуганными глазами. Его появление было встречено дружным взрывом хохота. Присутствующие осушили свои бокалы, словно им только что показали удачный цирковой номер, достойный того, чтобы за него выпить. К этому времени узник сундука смог распрямиться, однако вылезти наружу ему пока не удалось: нога, которую он пытался поднять, его еще не слушалась, но судорожное глотание воздуха привело его в чувство, он обрел самого себя и обо всем вспомнил, однако представшие его взгляду лица заставили его заколебаться: очнулся ли он на этом свете или на том, на матери-земле или же в преисподней, кто вызволил его из заточения — существа из плоти и крови или же страждущие души — и вообще жив он или мертв? По крайней мере, он не увидел Ике Сантакруса, своего палача. Собрав оставшиеся силы, он, как хорошо воспитанный мальчик, спросил:
32
Куруллао — ритм колумбийской фольклорной музыки, характерный для выходцев из Африки.
— Вы — гости?
Ответом ему послужил очередной взрыв хохота.
Родольфито приободрился:
— Вы же гости магистрата? А я — будущий супруг Франции Сантакрус, меня зовут Родольфо Кортес Мейя, и я чрезвычайно благодарен вам за то, что вы открыли этот сундук. Видите ли, это была такая игра, я продул, и мне пришлось забраться в сундук — в виде штрафа.
— Вылезай, в конце-то концов.
Это прозвучал голос Красотки — резкий, колючий, ни на что не похожий и насмешливый, голос единственной живой женщины. И этот голос пленил мужчин в нахлобученных на лоб шляпах, впервые встретивших ее этой ночью, что, в свою очередь, пленило Красотку, нимало не поколебленную произведенной ею всеобщей экзальтацией.
— Вылезай оттуда, придурок.
И тут Родольфито и вправду смог выбраться, будто приподнятый силой этого голоса.
Но он остался там же, присев на краешек сундука лицом к Красотке, и раскинул руки, вцепившись пальцами в его переднюю стенку. Колени его дрожали. Красотка сделала шаг вперед и вплотную приблизилась к нему, детским своим личиком почти прижалась к лицу Родольфито — она вроде не старше Уриэлы, подумал тогда магистрат, — девочка, приходящая в ступор от самой себя и поэтому готовая на все.
— Давай, вылезай, скотина.
Мужчины вернулись к выпивке. Они выслушали ее слова с энтузиазмом.
— Лучше б ты остался сидеть, где сидел, под замком.
Красотка погладила его холодной рукой по щеке, как будто желая подбодрить. У Родольфито отвисла челюсть. В подрагивающей тишине раздался женский голос:
— Я и есть твой штраф, твое наказание, любовь моя. Без тени сомнения.
Слова ее вызвали столь неимоверный раскат хохота, каким не мог бы похвастаться и сам команданте с его казарменными шутками. Стены гостиной сотрясались от этого грохота, смех был не радостным, а траурным, но все же он прекрасно сочетался с доносившимся из сада праздничным гулом.
Красотка блистала. Секунду назад она еще не знала, кто этот человек, но в следующую секунду уже не помнила, кто она сама. Это послужило ей самооправданием.
Она обхватила его за шею, почти прижавшись, и потянула вверх; ей показалось совершенно невероятным, что мужчина весит так мало, но еще более невероятным в ее глазах было то, что он насмерть перепугался и даже волоса ее не тронул. Затем она позволила
— Так делали египтяне, я этому научилась в сельской школе доньи Риты — таким манером я разрушаю его мозг и превращаю в липкую субстанцию, выходящую через нос. Да? Ну конечно да.
И вот поверх крови показалось и потекло что-то вроде эмульсии, некая густая, маслянистая, отливающая разными цветами субстанция.
— Черт возьми! — то ли восторженно воскликнул, то ли с ужасом вскрикнул кто-то из мужчин.
Красотка выпустила из рук тело Родольфито: — Готово, можно приступать к мумификации.
Тело шлепнулось на пол, вслед за чем по гостиной прошелестел вздох восхищения, радостный и горячий. Мужчины подняли бокалы — ну и чувиха! — никто уже не глядел на останки Родольфито Кортеса. Восхищенные взоры были обращены на единственную в комнате женщину, задыхавшуюся от удовольствия; спустя годы она потеряет руку в горах Колумбии и станет легендой, обладательницей семи кошачьих жизней, славной тем, что ее же командиры, несколько озадаченные главари, назвали бы изощренной жестокостью. Ей дадут разные прозвища: Стратег Свободы, Зеркало Женщин, Бунтовщица, Крестная Фея, Работница Войны, — но прежде всего она будет неутомимым реализатором массовой резни, вымогательств и похищений, а также наиболее изощренных убийств. Ее собственные соратники по борьбе, прибегнув к безудержной фантазии, будут клясться, что она еще не раз использовала египетский крючок, что она сырыми глотала яйца поверженных своих врагов, а сексом занималась вовсе не с мужчинами, а с ослами. Ее заботами будут возделываться обширные плантации коки, гнусность за гнусностью и бесчестие за бесчестием будут добавлять ей веса и славы среди сподвижников, боссы ее сами вознесут ее на пьедестал, осыпав звонкими титулами, приличествующими разве что Боливару: Освободительница Освободителей, Праведная Соколица, Воительница Инков, Воительница Ацтеков, Воительница Муисков, Славная Борчиха, Слава Долины, Андская Орлица, Царица Восставших, Мятежная Грудь, Пляшущий Динамит, Дьявольский Переполох. Она будет позировать для памятных фотокарточек, на одной с Черным Пантохой, на другой с двумя Мартинами: Мартином Маленьким и Мартином Большим, во множестве — с Петухом Гусманом и с Карликом Королем, а еще на одной карточке, романтической можно сказать, она танцует со студентом Магальянесом, оба в камуфляже, обвешанные оружием до зубов. Она в одиночку будет командовать фронтом, станет первой женщиной-командиром, хозяйкой сельвы, но ее обвинят в гибели одного из вышестоящих, и ей не останется ничего другого, как сдаться властям, чтобы разделить со страной обычные будни, и она придет к религии, будет давать интервью и обедать с епископами и королевами красоты, но те же люди, что некогда сражались с ней плечо к плечу, станут рыскать по ее следам день и ночь, желая свести счеты, и ей придется бегать от них и прятаться до гробовой доски.
— Там в туалете дрыхнет пьяный под картиной, а на картине два парня дубасят друг друга так, что любо-дорого посмотреть, а пьяный все дрыхнет и дрыхнет или помер, ну и пусть себе дальше лежит мертвый или пусть спит, мы ведь здесь только этого борова ищем, ради него пришли.
Это на пороге гостиной появился Нимио Кадена; со смаком рассказывая байку о туалете, он подтягивал брюки, застегивал ремень и ширинку.
Сзади появился и Доктор М. — за плечом Кадены показался его бледный загнутый, как у попугая, нос.
— А вы, — продолжил команданте, — чем тут занимаетесь? — Он заметил в дальнем углу труп Родольфо Кортеса в пузырящейся луже. — Я вовсе не для этого сюда вас привез, идиоты. Сначала — первоочередное, а там видно будет, я что, по-марсиански с вами разговариваю? Задача — раздербанить Цезаря Сантакруса, и пока вы его не раздербаните, никаких развлечений, вы меня поняли? — И он снова бросил взгляд на перекошенное лицо мертвеца, на котором и носа как будто не было. — Сейчас не буду спрашивать, кто это так уделал того чувака, который мог бы кое-что нам рассказать — это вам в голову не приходило? Давайте займемся тем, за чем пришли, — согласны или как? Марш на вечеринку, блаженные, найдите мне Цезаря, и — кончен бал, уходим.