Доминатор

Йорк Эндрю

Они шли, шатаясь и спотыкаясь в песке. Но теперь он мог думать только о Серене. Об улыбке Серены.

Он сидел, скрестив ноги, сложив руки, повесив голову. Он больше не чувствовал жажды в привычном понимании этого слова… Его рот был полон ваты, которая не вызывала особенно неприятных ощущений, если не шевелить ее, открывая рот или пытаясь разговаривать. Больше в нем ничего не существовало. Лишь его мозг, паривший над этим слоем ваты, находился в болезненном состоянии, и ощущал несчастье ситуации.

— Этой ночью будет легче, — сказала Серена. — Смотрите туда.

Уайльд

поднял его голову. Цвета впереди нисколько не изменились, но пейзаж стал другим. Плавные гряды барханов сменились устремленными вверх обнаженными скалами. Они были причудливо обточены ветром, который на протяжении многих тысячелетий хлестал их песком, разламывая, высекая пещеры, и казалось, с трудом удерживались в равновесии.

— Тогда чего же мы ждем?

— Нам нужно еще очень много пройти. А теперь молчите. — Его госпожа приказала, и он умолк. Но это было реальное подчинение, не психологическое. Без Серены его уже не было бы на свете.

Тянулся еще один день, но сегодня, как ни странно, ему было гораздо труднее сидеть не двигаясь, заставлять себя спать, так как до сегодняшнего дня он никогда еще не мог определенно представить себе, что такое изнеможение. Его мозг не отдыхал, а куда-то мчался. Он знает, что на сей раз ему предстоит умереть, вдруг пришло в голову Уайльду, знает, что не переживет более одной ночи. В таком случае Серена должна будет продолжать путь одна.

Он представил ее себе в виде какого-то духа, несущегося с ветром над пустыней, ища возможность отомстить. В пустыне легко было поверить в призраки.

— Пойдем, — приказала Серена. Еще не начало темнеть, но жара заметно ослабела. — Теперь идти будет легче.

Уайльд поднялся на ноги. Сам себе он напоминал осла. Хотя если бы он был ослом, то она могла бы время от времени ехать на нем. Он подумал, что было бы довольно приятно провести остаток жизни зажатым между золотисто-коричневыми бедрами. Но она была бы жестокой хозяйкой, а он оказался бы несчастным ослом. Так что он был собакой, усталой, но преданной, неспособной к размышлению о себе, повинующейся ее голосу, единственному голосу, который знает.

Пожалуй, идти стало легче. Слой песка стал тоньше, все чаще и чаще сменяясь камнями. Стало бы еще легче, если бы он отталкивал ногами всякую мелочь, попадавшуюся на пути, вместо того, чтобы перешагивать через нее, но на это Уайльд уже не был способен.

Он опять стоял на коленях, и они болели. Серена стояла рядом.

— Вы должны подняться, мистер Уайльд.

— На этот раз, милая, пожалуй, не должен.

Серена опустилась на колени. Теперь она не стала целовать его; похоже, она смогла по ответу точно оценить его состояние. Она вонзила зубы в мочку его уха. Наверно откусила, подумал Уайльд. Он был только рад избавиться этой лишней, тяжелой, бесполезной частицы плоти.

Потом Серена оттянула ворот его туники, раскрыв шею, и укусила его в плечо. На этот раз укус оказался болезненным. Уайльд рассердился и ударил девушку, но та легким движением, будто играла с ребенком, перехватила его руку.

— Вставайте, мистер Уайльд.

Уайльд поднялся на ноги

и заставил себя двинуться вперед. Он не отрывал пристального взгляда от узкой спины Серены, от ее выпуклых ягодиц, ритмично шевелившихся под шерстяной тканью. Он заставил себя увидеть сквозь одежду золотисто-коричневую плоть, с выступившими блестками пота; эти блестки, объединяясь, образовывали струйки, которые пробивали себе русла в песке, потому что песок и пыль были повсюду, не было ни единой части их тел, которая не была покрыта песком. И вдруг Серена остановилась, и подняла руку, приказывая остановиться. Луна, коснувшаяся нижним краем горизонта, все еще ярко освещала пустыню.

— Осторожно, — тихо сказала она, — поблизости люди.

(ii)

Несколько секунд он не мог осознать значения этих слов, но потом рванулся вперед. Девушка схватил его за руку.

— Мистер Уайльд, в пустыне, нельзя определить издалека, друг перед тобой или враг. Потерпите, совсем немного.

Теперь до него доносились звуки, отдававшиеся в лежавших перед ними огромных валунах.

— Каллахани? — послышался непонятный вопрос.

— Мир, — откликнулась Серена.

— Ло барко? — продолжал расспрашивать голос

— Наш джип сломался. В песчаном море. Мы шли три дня.

— Нди дурумми?

— Мы видели только песок, небо и ветер. Мы три дня не видели ни воды, ни пищи.

Только теперь Уайльд увидел их, трое мужчин, вооруженных совершенно современными винтовками. Один из них направлялся к ним; в руках он держал тыкву.

— Пей! — сказал он по-английски, протягивая ее Уайльду.

— После дамы.

— Нет, нет, мистер Уайльд, — торопливо прошептала Серена. — Вы европеец. Они знают это, даже не видя вашего лица из-под арабской одежды. К нам будут лучше относиться, если мы скажем, что я у вас в услужении. Но пейте совсем немного.

Вода была теплая и отдавала ржавчиной, но ему показалась, что этот вкус не уступает лучшему кокбурнскому вину. Уайльд прополоскал рот, позволив паре глотков просочиться в горло, и передал Серене. Она тоже отпила немного, и вернула сосуд напоившему их человеку. Тот жестом позвал их за собой и провел между камнями в ущелье, промытое в незапамятные времена давно пересохшей речкой. Там пылал костер, рядом с ним стояла большая палатка, а неподалеку переминались с ноги на ногу и фыркали несколько связанных вместе верблюдов. Еще один мужчина, постарше, ждал их перед костром, у него за спиной прижались одна к другой две женщины, жадно смотревшие на вновь прибывших.

— Нехороший знак, — шептала Серена.

— Что?

— Это не туббу. Это туареги.

— Ну и что?

— Среди них не должно быть женщин, мистер Уайльд.

Предводитель подошел к ним, в приветствии кочевников пустыни хлопнул ладонью по поднятой руке Уайльда и указал на большой горшок.

— Кускус.

— Нужно ловить момент, моя радость, — сказал Уайльд. — Я голоден.

— Ешьте совсем немного, иначе вам станет плохо. — Серена помогла ему сесть и стала у него за спиной. Трое арабов сели напротив, четвертый исчез в темноте.