Доноры
Шрифт:
Сквозь гомонящую толпу хозяйственно протолкался полицейский — еще совсем молодой парень богатырского роста и с небольшим шрамом над верхней губой. Он действовал оперативно и без суеты. Убедившись, что Виктор в порядке, тут же стал выяснять приметы уехавшей машины. О результатах сразу сообщил в центр, воспользовавшись миниатюрной рацией. Ему что-то быстро отвечали… А потом случилось неожиданное. Полицейский заметил кольцо на мизинце потерпевшего. Гримаса на мгновение исказила молодое лицо, но только на одно-единственное мгновение. Разрешающе кивнув Виктору, он пробормотал:
— Никаких вопросов, приятель. Иди и будь осторожен.
Виктор стал протискиваться через людскую толчею. Замечательно! Значит, полиция была в курсе. Кольцо на мизинце — опознавательный знак, и содействие отдела профилактики их скорее всего устраивает. Это было еще одним подтверждающим моментом. Аура мистического сгущалась на глазах. Масштабы эксперимента начинали по-настоящему удивлять Виктора.
Он посторонился, пропуская старичка с палочкой, упрямо проталкивающегося к месту события. Беззубый рот его безостановочно двигался, как будто старикашка что-то пережевывал, глаза были алчно устремлены вперед. Виктор прибавил шагу. Долгое время он жил отшельником, общаясь лишь с Майклом и еще парой-тройкой людей. Могло получиться и так, что он умудрился пропустить новость мимо ушей, хотя… Виктор вспомнил слова Рупперта, касающиеся секретности эксперимента. Подобные фразы встречались и в подписанном им контракте. Наверное, пятьдесят тысяч — приемлемая цена за молчание. Полицию же навряд ли посвящали в подробности. Возможно, ей подарили удобоваримую легенду, вынуждающую не препятствовать задержанным донорам, а по возможности и всячески им содействовать.
Виктор мысленно воспроизвел гримасу молодого полицейского. Что она означала? Отвращение или своеобразное сострадание?..
Оглядевшись, он увидел зазывающую вывеску питейного заведения. Мозг еще буксовал на стадии раздумья, а ноги уже несли его к распахнутым дверям. Посещать различного рода публичные места, в том числе библиотеки, кинотеатры, выставки и бары, ему тоже настоятельно не рекомендовалось, но лояльности и послушания они могли требовать от кого угодно, но только не от Виктора. И снова он ощутил в груди знакомый трепет, уже второй раз за сегодняшний вечер. Подобного он не испытывал давненько — с тех самых пор, как, освободившись из плена, попал сначала в Австрию, затем в Нидерланды, а потом уже и сюда…
Он взял стакан апельсинового сока и, пристроившись за круглым столиком, зашарил рукой по подсумку. В помещении, чем-то похожем на склад, тот же инструктор выдал ему, помимо амуниции, карту города, адреса нескольких дешевых ночлежек и семидневный комплект белковых концентратов. Он мог жить вполне автономно, нуждаясь только в воде и крыше над головой в часы сна. Впрочем, и сон с помощью стимулирующих препаратов он мог сжимать в час-полтора — во всяком случае, если верить словам инструктора. Достав пакет с концентратами, Виктор надорвал одну из бумажных капсул. Он ожидал увидеть что-то вроде таблеток, но формой это больше напоминало куколку тутового шелкопряда. Сунув ее в рот, он вынужден был признать, что тающее на языке крошево на вкус достаточно приятно. Нечто среднее между растворимым какао и свежим гречишным медом, правда, не столь сладкое, слегка отдающее лимоном. Работники отдела профилактики утверждали, что в течение всей недели доноры прекрасно обходятся этими самыми брикетами. По их же признанию, подобными штуковинами снабжали спецподразделения во время операций на Ближнем Востоке. Совсем немного воды, и вы в прекрасной форме в течение суток! Впрочем, пока ему не на что было жаловаться. Нынешнее физическое состояние его более чем устраивало. Кроме промывания желудка, чудо-медики Малькольма организовали Виктору ряд тонизирующих ванн, а на ночь к левой руке была присоединена полуторалитровая капельница. Виктор понятия не имел, что за гремучую смесь они мало-помалу перекачали в его кровь, но на следующее утро он проснулся заново родившимся. Боли ушли, уступив место жаркому электричеству, проникшему в суставы и мышцы. В теле поселилась забытая легкость, он ходил, словно на звонких пружинах, с удивлением обнаруживая в себе ребяческие позывы коснуться в прыжке потолка, стремительным скоком пуститься по коридору. Именно тогда, беззастенчиво воспользовавшись его телесной эйфорией, новоиспеченного донора повторно провели в кабинет к Рупперту, где он и подписал жирно отпечатанные бланки договора. Сейчас одна из них покоилась в заднем кармане брюк, и Виктор машинально похлопал себя по ягодице; бумаги были на месте. Прислушиваясь к приятной трансформации проглоченного брикета в искристое тепло, он обвел помещение повеселевшим взглядом. Около десятка столиков, посетители — в основном грузные, с неряшливо раздавшимися талиями мужчины. Скучающие взоры, движения неповоротливых бегемотов, болтовня, которая и по сию пору казалась ему чужой. Виктор достаточно легко овладевал языками, и все-таки родной язык оставался родным. Сторонняя англо— и франкоязычная речь негодующе отфильтровывалась, и подобные толковища немногим отличались от подлинной стопроцентной тишины.
Паренек у стойки взирал на него мутным кроличьим глазом. Второй глаз парня скрывался
Человек, перенесший хоть раз настоящий артобстрел, представляет себе, как страшно это наяву, как глупо и фальшиво отражен этот ад на мириадах клокочущих огнем кинолент. Война — подобие архипелага, на каждом из островов которого проживает страх. К чужой смерти можно привыкнуть, к своей — никогда. Притупляются чувства, правдивей и проще становятся речь и эмоции, и все же подниматься в атаку под пулями даже в двадцатый раз — чертовски сложно. Может быть, даже сложнее, чем в первый, потому что знаешь не по рассказам, как просто споткнуться, встретивши пулю; потому что, своими руками выпустив несколько тысяч маленьких металлических посланцев дьявола, заранее готов испустить стон, вообразив собственную развороченную спину — результат одного-единственного попадания. Багровый тоннель, взрытый в доли секунды, идет расширяющимся конусом, начинаясь с крохотного лаза, проделанного в груди. Виденное приходит во снах, а чувство страха въедается в мозг, как грязь под ногти, но избавиться от него труднее, чем от грязи. На это уходят месяцы и годы, в течение которых спокойствие внешнего мира снова и снова отторгается взвинченными нервами; зуд, поселившийся под кожей, становится порой невыносимым, и люди сходят с ума.
Виктор отлично понимал тех ребят, что, покинув войну, спустя месяц или два с растерянностью в сердце ныряли в нее вновь. Это походило на кессонную болезнь, когда стремительное выныривание на поверхность угрожает бедой. Следовало возвращаться обратно и возобновлять подъем, выдерживая длительную декомпрессию. Щадящий режим выпадал на долю очень немногих, и, как очень многие, очутившись вне выстрелов, вне плена, Виктор испытал обморочное головокружение. Общепринятый быт с трехкратным питанием и восьмичасовым рабочим днем, вечерним телевидением и обязательной газетой так и не сумел увлечь его сызнова. И сейчас, сидя в этом кафе, к собственному ужасу Виктор чувствовал поднимающееся из черных глубин животное удовлетворение. Нескольких острых событий оказалось вполне достаточно, чтобы всколыхнуть в нем солдата — существо, ненавидящее страх и привыкшее к нему, как к кислороду. И глядя в лютоватый, налитый кровью глаз парня, Виктор позволил себе снисходительно улыбнуться. Возможно, благодаря его ухмылке, этот обормот не разобьет чьих-нибудь зубов и не сграбастает в пятерню случайно подвернувшуюся шевелюру.
Парень оттолкнулся от стойки и двинулся в его сторону. «Топай, козлик, топай!» — Виктор подзадорил его взглядом. А секундой позже пара смуглокожих посетителей стиснула его с двух сторон.
— Сиди, где сидишь, цыпа!
Тот, что очутился справа, довольно симпатичный, с цыганскими буйными кудрями, представлял несомненную опасность. Слишком уж был быстр в движениях и слишком уж уверено улыбался. Виктор научился распознавать силу и был готов биться об заклад, что за руками этого красавчика следует следить в оба. Слева расположился плечистый увалень, настолько же крепкий, насколько и безобидный. Безобидный, если вовремя не позволить ему обнять себя своими медвежьими лапищами. В общем, парочка что надо! Со стороны это, вероятно, выглядело встречей добрых старых знакомых. И тот, и другой сохраняли на лицах печать миролюбия. Однако почему среди прочих посетителей они выбрали именно его? Или он показался им легкой жертвой? Богачом-инкогнито, обрядившимся в загаженные пометом лохмотья?.. Подобными вопросами Виктор больше не задавался. Разумеется, он сразу не понравился им, как не понравился и парню с подбитым глазом. Виктору следовало приучить себя к мысли, что в течение семи дней он будет не нравиться многим и очень многим, став излюбленной мишенью слоняющейся по улицам вульгарной и лихой братии.
— Чем-нибудь могу быть полезен? — вежливо и тихо поинтересовался донор, и немедленно в бок ему уперлось острие ножа. Он старался следить за руками красавчика, но этого последнего движения не заметил.
— Часы, деньги — все, что есть ценного! Спокойненько собери и передай моему другу! — команда прозвучала также тихо. При этом красавчик не забывал улыбаться.
Увалень взял стакан с остатками апельсинового сока и, брезгливо понюхав, медленно вылил на брюки Виктора.
— Не заставляй его ждать, приятель. Сам видишь, сегодня он не очень-то в духе.
В баре заиграла музыка, и Виктору пришлось чуточку поднапрячь голосовые связки, чтобы они услышали.
— Рисковые вы ребята! Здесь же полно народу, а на улице полицейские. Что, если я закричу?
— Ты захрипишь, а не закричишь. — Кончик ножа красноречиво шевельнулся между ребер. — Это наш бар и наша территория. Никто слова за тебя не скажет.
Виктор заметил, что одноглазый парень уже находится на полпути к их столику. Появление смуглокожих, как ни странно, его ничуть не смутило. А может, это тоже один из их приятелей? Виктор покосился на красавчика.