Дюна
Шрифт:
В тот день мой взгляд привлек заголовок внизу первой страницы: МОЙЩИК ОКОН - РОКОВОЕ ПАДЕНИЕ. Бедолага мыл окна на третьем этаже публичной библиотеки Сарасоты, и леса под его ногами провалились. Его звали Питер Олдерсон.
По лицу Уэйленда нетрудно было догадаться, что тот принимает все это за хитроумную шутку или же думает, будто у старика разыгралось воображение. Однако скотч, который подают в усадьбе Бичера, молодому человеку явно пришелся по вкусу, и он ни словом не возразил, когда хозяин подлил ему еще. Да и не все ли равно, верит ему этот мальчик или нет? Важна лишь сама история, и ее следует рассказать до конца.
–
– Робби я знал, и его имя было написано так, как написал бы его я. Но про мойщика окон я слышал впервые. Тогда-то дюна и завладела мной. Живя в усадьбе, я наведывался туда ежедневно и сохранил эту привычку до преклонных, так сказать, лет. Я проникся благоговением к этому месту, я побаиваюсь его, но вернее всего будет сказать, что я не могу без него обходиться.
За эти годы на дюне сменилось множество имен, и те, чьи имена я там видел, неизменно умирали. Через несколько дней, через неделю, иногда через две, самое большее через месяц. Среди этих имен были знакомые, и если я называл человека прозвищем или уменьшительным именем, то прозвище и появлялось на песке. Однажды в 1940 году я приплыл туда и прочел на песке ДЕД БИЧЕР. Три дня спустя старый Бичер умер в Кей-Уэсте от инфаркта.
С видом человека, потакающего безумцу - не опасному, так, слегка не в себе, - Уэйленд терпеливо переспросил:
– И вы никогда не пытались вмешаться в этот… в этот процесс? К примеру, позвонить дедушке и посоветовать ему обратиться к врачу?
Бичер покачал головой:
– Я же не знал, что это будет именно инфаркт. Не знал до тех пор, пока патологоанатом округа Монро не выписал заключение. С ним мог приключиться несчастный случай, деда могли даже убить. Врагов у него хватало, он ведь особо не отличался чистоплотностью.
– И все же… ведь это ваш дед…
– Признаюсь, господин поверенный: я был напуган. Мне казалось - я и до сих пор убежден в том, что так оно и есть, - будто там, на острове, распахнулся какой-то люк между тем, что нам угодно именовать реальностью, и тайной изнанкой, механизмом Вселенной. Шестеренки вращаются непрерывно, и лишь законченный глупец попытался бы сунуть руку в этот механизм, чтобы его приостановить.
– Судья Бичер, если вы хотите, чтобы ваше завещание было благополучно утверждено, мне следует хранить молчание обо всем этом. Вы можете полагать, будто у вас не осталось родни и некому оспорить ваши распоряжения, но когда речь заходит о подобных суммах, откуда ни возьмись появляются троюродные и четвероюродные племяннички. А главное требование вам известно: «В здравом уме и твердой памяти».
– Я хранил это в тайне на протяжении восьмидесяти лет, - заявил Бичер, и его интонация ясно гласила: возражение отклоняется.
– Ни разу до сего дня не обмолвился ни единым словом. И вы тоже никому не скажете, в этом я уверен.
– Конечно же, не скажу, - подхватил Уэйленд.
– Я всегда чувствовал возбуждение в те дни, когда читал на песке новые имена. Нездоровое возбуждение, согласен, однако по-настоящему я испугался лишь однажды. В тот раз меня пробрало до костей, я греб обратно на Пойнт с такой поспешностью, словно за мной гнались ад и все дьяволы. Хотите знать подробности?
– Прошу!
– Уэйленд приподнял стакан, словно в тосте, и отхлебнул глоток. Почему бы и нет? Адвокату
– Это был 1959 год. Я все еще жил в усадьбе. Я всегда тут жил, за исключением тех лет, которые провел в Таллахасси, а про них и вспоминать неохота… Думаю, отчасти неприязнь к этому захудалому городишке была вызвана тоской по моей дюне. Даже главным образом была вызвана тоской по дюне. Я все тревожился о том, что я упускаю. Кого упускаю. Возможность читать некрологи заранее наделяет несравненным чувством власти. Звучит несимпатично - как всякая истина.
Итак, 1959 год. Харви Бичер адвокатствует в Сарасоте и живет у себя в Пеликен-Пойнт. Каждый день по возвращении домой, если только не шел проливной дождь, я переодевался в старье и плыл на мой остров посмотреть новости перед ужином. В тот день я засиделся на работе и к тому часу, когда я добрался до острова, привязал лодку и прошел на дальний край, где ждала меня дюна, солнце уже опускалось в воду - огромный красный шар, каким оно часто выглядит над проливом. То, что я увидел на песке, поразило меня. Прямо-таки пригвоздило к месту.
Там было не одно имя, а множество имен, и в красном свете заката чудилось, будто все они написаны кровью. Буквы налезали друг на друга, они выгибались наружу и снова прятались в песок, имена были написаны и вдоль, и поперек, подписаны внизу и с боков. Вся дюна сплошь заполнилась узором переплетающихся имен. Тех, что оказались в самом низу, я прочесть не мог, волны размыли их.
Холодный пот прошиб Уэйленда, хотя он, конечно, все еще принимал этот рассказ за вымысел.
– Наверное, я вскрикнул. В точности не помню, но думаю, что не удержался от вопля. Помню другое: как, с трудом стряхнув с себя оцепенение, я опрометью кинулся бежать по тропе к причалу, как не поддавался - мне показалось, много минут или даже часов - удерживавший лодку узел, как я наконец сперва оттолкнул лодку от берега, а потом бросился следом и вскарабкался на борт. Промок насквозь, только чудом не перевернул челнок. В ту пору я мог бы добраться до другого берега и вплавь, толкая лодку перед собой. Не то что сейчас: если я перевернусь в челноке, на том и конец.
– В таком случае рекомендую вам оставаться на берегу хотя бы до тех пор, пока ваше завещание не будет подписано, заверено свидетелями и скреплено печатью нотариуса.
Его забота была вознаграждена ледяной улыбкой.
– Насчет этого беспокоиться не стоит, сынок, - сказал судья. Отвернувшись, он уставился в окно, в сторону пролива. Лицо его вытянулось в задумчивости.
– Те имена… я все еще вижу, как они корчатся на песке, сражаясь друг с другом за лишний дюйм на кроваво-красной закатной дюне. Прошло два дня, и самолет TWA рухнул в Эверглейдс, не дотянув до Майами. Сто девятнадцать человек на борту погибли все до единого. Газеты опубликовали список погибших. Кое-какие имена я узнал. Многие имена я узнал.
– Вы видели их. Эти имена - вы прочли их на песке.
– Вот именно. После этого я несколько месяцев старался держаться подальше от острова и дал себе зарок не возвращаться туда никогда. Наркоманы дают себе такие же зароки насчет дозы, верно? И, подобно наркоману, я тоже мало-помалу поддавался, пока не уступил и не вернулся к прежней своей привычке. Теперь вы понимаете, господин поверенный, почему я вызвал вас, чтобы закончить работу над завещанием, и почему это нужно было сделать сегодня же, не откладывая?