Эффект Эмбера
Шрифт:
– Подозреваю, что это одна из идей, которые украли и принесли вам для патентования эти подонки?
– Именно. Однако пробить патент на этот микроэлемент оказалось довольно сложно из-за высокой конкурентоспособности. Мне пришлось дважды возить в Вашингтон некое устройство на этих микроэлементах, предоставленное мне, как сами понимаете, моими партнерами поневоле, и доказывать, что оно действительно работает, для чего я подготовил убедительное научно-техническое обоснование, базирующееся на общеизвестных законах физики. Однако это было только правдоподобное обоснование, так как этот прибор действовал на основании физического закона, доселе науке неизвестного!
– Вы говорите, что опытный образец на принципиально новых батареях вам принесли Хоук и Верзен? Как раз эти двое?
– Да. Я всегда имел дело только с ними, но сильно подозреваю, что есть и другие, правда, я их никогда не видел и не знаю их имен. Как я уже сказал, мистер Скотт, я и не пытался узнать больше, о чем сейчас сожалею.
Линдстром опять пригладил непокорную шевелюру сначала одной рукой, потом другой, и его голова обрела более опрятный вид.
– Признаюсь, я предпочитал знать об этой преступной организации как можно меньше, – продолжал он. – Однако мне давно стало ясно, что ни Хоук, ни Верзен не обладают достаточными интеллектуальными способностями, чтобы замыслить столь сложную многоходовую комбинацию. Подозреваю, что они даже не догадывались о реальной ценности того, что мне передавали. Словом, были рядовыми исполнителями.
– У вас есть какие-либо соображения относительно того, кто бы мог собрать этот опытный образец, использовав оригинальные батарейки принципиально новой конструкции? Уж этот человек наверняка знает принцип его действия?
Линдстром вздохнул.
– Человеку в моем положении лучше в этого не знать. Так мне было бы спокойнее. Но теперь, когда вы многое для меня прояснили, некоторые выводы напрашиваются сами собой. Я давно интересуюсь работами этого человека, и, поскольку эти батарейки принесли три года назад, я почти уверен, что изобрел их не кто иной, как Петрочини.
– Может быть, я чего-то не улавливаю, мистер Линдстром, но почему вы придаете особое значение тому, что их вам принесли именно три года назад?
– Три года назад Петрочини погиб в автомобильной катастрофе. А за неделю до этого мне были доставлены чертежи и действующая модель того, о чем мы с вами говорили.
– Представляю, какая судьба уготована тем другим пяти изобретателям, если только...
Он не дал мне договорить.
– Вероятно, среди бандитов тоже встречаются не совсем уж закоренелые преступники, – так по крайней мере я себя убеждал. Потому что всегда, за исключением случая с батарейкой, меня заверяли в том, что права на изобретения получены законным путем, то есть куплены и оплачены наличными, как выражался Верзен, им "пришлось действовать методом стимулирования". Я не переставал удивляться, где это Верзен подхватил такое словечко – "стимулирование".
– А меня больше интересует, что собой представляет это самое "стимулирование", – буркнул я. – Наверное, что-нибудь вроде манипулирования молотком на коленных чашечках. Или вырезания... – Я оборвал фразу на полуслове, вспомнив об отрезанном пальце Линдстрома-младшего.
– Так или иначе, мистер Скотт, мои подозрения относительно судьбы, постигшей Петрочини, не дававшие мне покоя все эти годы, невзирая на мои невероятные усилия заглушить их, перешли в уверенность после того, как вы рассказали о загадочной гибели Нормана Эмбера.
Линдстром поерзал в кресле и тяжко вздохнул.
– Понимаете,
– Три дня назад? Это, значит, в среду?
– Да. В прошлую среду, около полудня.
– Итак, можно предположить, что его убили в среду утром.
– По-видимому, так оно и есть. Поскольку он мертв, нетрудно догадаться, что убили его мои сообщники и в значительной мере... я сам.
– Мистер Линдстром, тот факт, что вы связаны с гангстерской шайкой, и в гораздо большей степени, чем следовало бы, не дает каких-либо оснований считать вас убийцей. Так что не стоит себя казнить.
– Но я буду казниться этим всю жизнь! – Он выпалил эти слова и снова замкнулся, но на сей раз всего на несколько секунд. Стряхнув горестные раздумья, он выпрямился в кресле и проговорил уже более бодрым тоном: – Боюсь, я обречен нести свой крест до гроба, мистер Скотт, или лучше Шелл?
– Да, лучше так.
– В таком случае зовите меня просто Гуннар, Шелл. Ведь мы с вами теперь тоже сообщники, разве не так? Во всяком случае, отныне мы объединены одной целью: разоблачить и обезвредить гнусную банду профессиональных жуликов и бандитов. Более того, вы торжественно поклялись никому не рассказывать без моего разрешения о том, что уже узнали и еще узнаете от меня, а также ни во что не впутывать меня и не выдвигать против меня обвинения. Таким образом, вы вступаете со мной в сговор о сокрытии факта моего участия в чудовищном...
– Постойте, Гуннар! Пожалуйста, выслушайте меня. Мне бы хотелось, чтобы вы встретились с Филом Сэмсоном. На пару с ним вы могли бы схлопотать мне по меньшей мере лет двадцать...
– Я не намерен встречаться ни с какими капитанами. По крайней мере пока. Вернемся лучше к Норману Эмберу и его трагической гибели. Если будет доказано, что совершено точно спланированное, предумышленное убийство, то оно войдет в историю как убийство века. Вы и представить себе не можете масштаб этого гнусного преступления.
– Я прекрасно понимаю всю его гнусность. Всякое убийство по-своему чудовищно, Гуннар...
– Вы пока очень далеки от истинного понимания. Пожалуй, только другой ученый, а точнее – другой изобретатель и экспериментатор вроде меня способен оценить гигантский интеллект Нормана Эмбера и невос-полнимость его утраты. Вы ведь прежде никогда не слышали о нем?
– Ну, впервые я узнал о его существовании... позавчера. Точно! Но, мне кажется, я знаю его давно.
– А ведь вы в повседневной жизни постоянно пользуетесь плодами его ума, проявившегося во многих отраслях знаний. Ваш телевизор, стереофоническая приставка, фильмы, которые вы смотрите в кинотеатрах, любительские фильмы, если вы увлекаетесь их съемкой, фото– и кинокамеры – все это и масса других полезных вещей были усовершенствованы Норманом Эмбером. А взять его последнее открытие, которое по праву может быть названо "Эффектом Эмбера"! Это – вершина его изобретательской деятельности, новое слово в визуальной технике.