Эль-Ниньо

Бернштейн Всеволод

– Олег, если не хватает, могу добавить, – предложил я.

– Да ты что, студент! – невозмутимо произнес Титов. – Денег полно. Тут вопрос принципа. – Он, глядя Зубочистке в глаза, неторопливо запустил руку в карман брюк, достал пачку десятидолларовых бумажек. Вытащил одну, скомкал и бросил на землю, к ногам парня, который принес коробку.Зубочистка двинулся вперед.

– Стоять! – прошипел Титов. – Урою на хрен! – произнесено это было так, что даже у меня похолодело внутри.Зубочистка застыл на месте, пригвожденный тяжелым взглядом второго механика.

– Фраера дешевые, – Титов сунул плеер в коробку.

Один из парней вздумал

пошевелиться.

– Я сказал, стоять! – рявкнул Титов. Парень вытянулся и зажмурился, будто ожидая удара. – Пойдем, что ли, – кивнул мне Олег.

Мы пошли. Перед тем, как повернуть за угол, я обернулся. Парни стояли в тех же застывших позах. Как четыре классические аллегории – Страх, Удивление, Смятение и Уважение.

– А ты говоришь, не купим плеера за десятку, – сказал Олег, когда мы снова вышли на главную улицу.

Вообще-то я такого не говорил, но про себя, признаюсь, думал.

– Мастер ты торговаться, – сказал я. – И аппарат попался отличный. Только, наверное, ворованный.

– Об этом пусть у ихнего прокурора голова болит, – философски заметил Олег. – Наше дело маленькое. Понравилась вещь – покупаем. Однако, жарко тут у них. – Он вытер пот со лба. – Не пора ли до дому? Или ты чего-нибудь купить хочешь?

– Нет-нет! – поспешил отказаться я. – Мне ничего не нужно. – Страшно было даже представить, во что могла вылиться наша следующая совместная покупка.

– Тогда давай такси ловить, – отдуваясь, сказал второй механик.

– Такси?! – удивился я.

Из порта в город мы ехали на симпатичном, расписанном от крыши до колес цветами и ангелами стареньком автобусе. С окнами без стекол, украшенными золотой бахромой с кистями. С музыкой из хрипящих динамиков, с шоколадными панамскими тетками, чинно восседавшими на дермантиновых сидениях. Ехали совсем небыстро, зато весело. И всего за десять центов.

– Может, все-таки на автобусе? – предложил я.

– Не переживай, я плачу. Лови мотор! – распорядился Титов.

Ловить никого не пришлось, тут же у тротуара стоял раздолбанный «форд» с тронутыми ржавчиной шашечками. Таксист, очень важного вида маленький толстяк с образцово ухоженной лысиной, запросил до «пуэрто пескаторе», рыбного, то есть, порта, где стояла наша «Эклиптика», два доллара.

Титов без лишних слов распахнул заднюю дверь и, кряхтя, стал усаживаться на заднее сидение. Увидев, что нас двое, таксист заверещал неожиданно высоким голосом: «кватро, кватро долларс!».

– Какие четыре!? – возмутился второй механик. – Трогай давай! Самый полный вперед!

Машина послушно, хотя и не без труда отчалила от тротуара и покатила по дороге, постукивая и поскрипывая изношенными внутренностями, чем сильно напомнила мою родную кинолебедку. Таксист же все повторял: «кватро долларс! кватро!».

– Слушай, заткнешься ты или нет? – лениво прикрикнул на него Титов. – Гадский народ эти панамцы! – вздохнул он. – Жулье сплошное. И злые все какие, ты заметил, студент? За копейку прирежут!

– Кватро долларс! – откликнулся таксист.

– Ассычим! – произнес страшным голосом Титов. Заметив мой удивленный взгляд, он пояснил: – Это по-узбекски. Может, хоть так поймет.

– Ты что, узбекский знаешь?

– Какое там знаю, так, с армии пару матюков запомнил. Ассычим! – повторил он с большим чувством, обращаясь к отражению таксистской физиономии в зеркале заднего вида.

Таксист сообразил, что дело дошло до прямых оскорблений, на пару секунд

он затих, только вращал глазами и наливался красной краской, а потом вдруг разразился такой тирадой, что выступления мастеров художественного мата с «Эклиптики» показались чтением детских стишков. Испанские проклятия стреляли, как петарды, на каждом восклицательном знаке. Рокочущая «рррр» электрошоком жалила до печенок. Образцово ухоженная лысина раскалилась от напряжения и засияла, как шаровая молния. Даже старичок «форд» побежал гораздо резвее, просто-таки понесся вперед, питаемый клокочущей энергией проклятий.

Когда таксист закончил, в машине воцарилась тишина, ударившая по ушам, а через мгновенье неожиданно грянул громовой раскат. Это захохотал второй механик.

– Ха-ха-ха! Во дает! Ай, молодца! – Титов смеялся, сотрясаясь всем телом и утирая обильные слезы. – Уел! Ах ты, мерзавец! Разбойничья твоя рожа! Ух, не могу!

Таксист, не ожидавший такой реакции, озадаченно поглядывал в зеркало, что-то бормоча про себя. Потом прыснул, раз-другой, и тоже расхохотался. Смеялся он тонким голосом, совсем не тем, которым ругался, мелко, рассыпчато и с какими-то прихрюкиваниями. Тут уж я не выдержал и засмеялся. Глядя на меня, Титов затрясся еще больше, он уже не мог говорить, только стонал и ухал, а на переднем сидении заходился таксист, мотая лысой головой и, кажется, совсем не глядя на дорогу. Развалюха «форд» вихлял по проезжей части, поскрипывал и сотрясался, в меру своих невеликих сил разделяя общее веселье.

Как только к Титову вернулся дар речи, он похлопал таксиста по плечу:

– Эй ты, кватро долларс, как хоть тебя звать-то? Я – Олег! – он ткнул себя пальцем в грудь. – Вот он – Константин, а тебя как звать?

– Рауль! – важно представился таксист.

– Рауль? Ай, молодца! – снова восхитился Титов. – Ну, будем знакомы, Рауль, – он протянул ему руку. – Классный ты мужик!

Таксист, наполовину обернувшись, учтиво пожал руку и улыбнулся.

– Послушай, Рауль, давай выпьем с тобой! Выпьем! – Титов сделал жест, будто он залпом выпивает стакан. – Тринкен шнапс! За знакомство, давай!

– Но, но! Но дринк! – замотал головой Рауль. – Трабахо! – он постучал рукой по приборной доске.

– Ну пива-то можно! – возразил Титов. – Студент, скажи ему, что пива можно. Пиво! – он попытался жестами изобразить пивную кружку. – Я угощаю! Слышь, Рауль? Давай! Пивка холодненького! Заодно и покупочку тут кое-какую обмоем. – Он показал коробку с плеером. – Видал?

Чтобы переспорить второго механика, нужно быть сверхчеловеком. Рауль им явно не был, несмотря на свои незаурядные способности по части декламации. Поэтому через некоторое время вся наша компания оказалась в баре. По одну сторону от меня, за густо заставленным бутылками столом, клевал носом порядком уже поднабравшийся Рауль. По другую сторону восседал Титов. Вместе с Олегом мы пели, а точнее сказать, орали: «Прощай, любимый город! Уходим завтра в море». Нам с почтительностью угощаемых внимали пять или шесть совершенно незнакомых мне людей, которые тоже сидели за нашим столом. Я хочу сказать, что был абсолютно счастлив в эту минуту. В самом деле, что еще может чувствовать человек двадцати лет от роду, когда он у черта на рогах, в тропической Панаме, сидит в портовом кабаке вместе со своим дорогим корешем среди уважительно притихших аборигенов и во все горло орет: «Прощай, любимый город!». Лучшую, между прочим, песню в мире.