Эль-Ниньо

Бернштейн Всеволод

Я замер и поднял глаза на Хосе.

– Эль-Ниньо?

– Си, – кивнул Хосе.

Кровь ударила мне в голову. Вот оно!

– Я ученый! – ткнул я себя в грудь. – Я это изучаю. Ун моментито! – я достал из кармана бланк отчета, в который заносил результаты измерений.

– Вот! – я протянул бланк Хосе. – Изучаю Эль-Ниньо!

Хосе взял бумажку, внимательно осмотрел ее с разных сторон, потом вернул обратно.

– Ун моментито! – повторил он мои слова, через плечо произнес короткую фразу Альваро, который дожидался старшего

брата в сторонке, тот сразу же припустил в сторону Деревни.

Я продолжал внутренне ликовать. 1945 год! Наверное, это было аномально сильное Эль-Ниньо, раз о нем знает даже подросток полвека спустя. Серьезных научных исследований тогда наверняка не проводилось никаких, тем ценнее получается информация. Если поговорить со стариками из Деревни, они смогут припомнить и другие годы, когда Эль-Ниньо бушевало по-настоящему. А значит, можно будет уже составить статистическую последовательность, вычислить, с какой периодичностью происходит усиление, а это уже первый шаг к возможности прогнозирования. Нужно только поговорить с кем-нибудь из деревенских постарше.

Едва я успел подумать об этом, как на краю обрыва показался Альваро, и не один – на плечо мальчика опирался старик с длинными седыми волосами, развевавшимися по ветру. Постояв немного, старик начал спускаться по тропинке, ступая медленно, но твердо. Он был высок ростом, чувствовалось, что еще крепок. Одет он был в выцветший военный френч.

Спустившись, старик и Альваро остановились в нескольких метрах от нас с Хосе. Я шагнул вперед, чтобы поприветствовать их и пожать руку, но старик сделал предупреждающий жест, чтобы я оставался на месте.

Он вперился в меня слезящимися светлыми глазами. Даже на расстоянии грозный взгляд из-под седых мохнатых бровей производил сильное впечатление. На индейца он был не похож, и на латиноамериканца тоже. Черты лица были скорее североевропейскими, бледная морщинистая кожа, мощный прямой нос. Воцарилось молчание. Я понял – от меня ждут, что я заговорю первым. Мне было несложно.

– Буэнос диас! – начал я.

В ответ мне даже не кивнули. Хосе подошел к старику, шепнул что-то на ухо и показал на вереницу годов, написанную на песке. Цифры мы уже порядочно затоптали, я снова взял палочку и написал крупно: 1945.

Хосе снова зашептал ему на ухо, я понял, что он говорит о бланке с результатами измерений, который был у меня в руках. Я с готовностью протянул листок. Старик не пошевелился, продолжая сверлить меня глазами.

– Мучо импортанто! Очень важно. Сейчас все объясню. Эль-Ниньо… – я принялся чертить на песке оси координат, по одной температура, по другой время. Увидев скрещенные оси, старик вдруг издал громкий каркающий звук, указал на меня длинным пальцем и выкрикнул:

– Манфраваль!

Я опешил.

– Но компрандо!

– Манфра валь! – повторил старик отчетливее. – Манфраваль!

Я всмотрелся в его слезящиеся глаза и понял: он – сумасшедший. В подтверждение моей догадки старик

захохотал кашляющим безумным хохотом.

– Манфраваль! – продолжал он выкрикивать. Хосе вцепился в него и пытался успокоить.

– Вы, наверное, меня с кем-то перепутали, – пролепетал я.

Хосе обхватил старика за плечи и с помощью Альваро потащил обратно к тропинке, он то и дело оглядывался на меня с осуждением, словно я был причиной стариковского гнева. Сверху еще долго раздавались выкрики «Манфра валь! Манфра валь!»

Ничего не понимая, я вернулся в Лагерь.

– Поймали что-нибудь? – поинтересовался Шутов.

– Нет, – ответил я.

Новость о том, что рыбы нет и готовить ее не надо, кока только порадовала.

– А про продукты спросил?

– Про какие еще продукты?

– Ну, хлеб там, овощи свежие, молоко. А может, у них пиво есть?

– Нет у них пива, – сказал я.

– Врут, поди, – вздохнул Шутов.

Вечером дети на Пляж не пришли. Уже стемнело, пора было начинать приготовления к сеансу, но никто так и не появился.

– Где же твои зрители? – спросил Дед. Он сразу заподозрил что-то неладное.

– Не знаю, – сказал я, стараясь казаться как можно более беспечным, хотя на душе было неспокойно. – Может, придут еще.

– Выкладывай, что случилось! – потребовал Дед. Его не проведешь.

Я рассказал, что попытался выяснить по поводу Эль-Ниньо, но меня не так поняли. Рассказал про безумного старика и про то, что он без конца выкрикивал: «манфраваль!»

– А что такое «манфраваль»? – строго спросил Дед.

– Понятия не имею, – признался я.

– Ученый, – процедил подошедший Ваня. – Убивать надо таких ученых! Куда ты полез со своими научными разговорами! Спросил про продукты – и все! Они же дикие! А он про феномены рассказывать начал!

– Они не дикие! – возразил я. – Завтра, если опять не придут, сам пойду в Деревню и все объясню. Это же просто недоразумение.

– В Деревню – ни ногой. Это приказ! – отрезал Дед.

– Хана, – вздохнул Ваня. – Не видать нам теперь ни воды, ни продуктов.

– Отставить нытье! – прогремел Дедов бас.

Ваня выругался и ушел в темноту.

Солнце давно село. На небе высыпали звезды. Я подключил аппарат и закрепил экран. Решил, что сеанс состоится в любом случае. В глубине души была надежда, что дети не хотят показываться, а как начнется кино – они придут. Прошли первые кадры. Никто не появился. Я сидел на ящике рядом со стрекочущей кинолебедкой. Между мной и экраном – утоптанный песок, кое-где на нем можно различить следы детских ног. На экране гремели пушки Аустерлица, им вторил Тихий океан. Над головой висел Южный Крест – самая яркая люстра в моем кинозале. Я смотрел, как капитан Тушин раскуривает свою смешную трубку, и думал: почему так со мной всегда происходит? Как только появляется надежда на что-то хорошее и настоя­щее – тут же все рушится по нелепому недоразумению.