Эль-Ниньо
Шрифт:
– Это странно, – удивился поляк. – Мне он показался хорошим чиновником. Много помог мне. Дал двух отличных проводников – Хорхе и Хесуса.
– Правильно, хороший, – сказал Ваня. – Потому что вы личность известная, случись что с вами, Камачо его начальство в порошок сотрет. А мы кто? У нас теперь даже страны нет.
– Хватит бакланить! – резко оборвал Ваню Дед.
На Пляже тем временем заметно потемнело. Небо закрыли тучи, установилось душное затишье, какое бывает перед грозой. Волны оставили в покое камни, чайки прекратили галдеж. Разговор тоже начал постепенно сходить на нет. Каждый думал о своем. Дед, наверное, о ремонте, Ваня о пузырях времени, Манкевич об индейцах кечуа, индейцы
В лице ее не было ничего особенно яркого, как у киношных или журнальных красавиц, оно казалось даже простоватым. Я дотошно, стыдясь, будто подсматривал что-то неприличное, отмечал для себя признаки этой простоватости – курносый нос, широкие скулы, веснушки. Анна была не такая, как Лена, не такая, как все другие мои знакомые девушки. Может, это оттого, что она иностранка? Хоть и из Польши, но все равно иностранка. Она дышала другим воздухом, ела другую еду, видела вокруг себя совсем не то, что видели все мы. И красота ее была совсем другая – манящая, ускользающая. Русалочья. Или… «Панночка!» – пришло вдруг на ум.
Гроза началась ударом грома, таким сильным, что содрогнулась земля. Анна не испугалась, даже не вздрогнула. Посмотрела на меня, наши взгляды встретились, я успел заметить, как сверкнул янтарь в ее глазах, и в следующее мгновение вспышка молнии залила все вокруг белым светом. В этом свете я увидел, как далеко, за сотни миль отсюда, за облачными кручами, бескрайняя масса воды в миллиарды тонн вспучилась и просела, словно вздохнула. Этот вздох понесся над океанской гладью, закручивая спирали циклонов, взбивая стога грозовых туч. Я увидел, как в метеорологических лабораториях по всему миру, от Тасмании до Новой Земли, разом дрогнули стрелки приборов. Чуть-чуть. Никто на этот маленький скачок не обратит внимания, подумаешь, какая-то помеха, пустячная помарка на ленте самописца. Когда через месяц, два или три стрелки приборов забьются в лихорадке, когда реки выйдут из берегов, а тайфуны опустошат побережья, когда ураганы будут срывать крыши с домов и поднимать в воздух грузовики – никто и не вспомнит о пустячной помарке. Никому и в голову не придет, что началось все именно с нее. Это был сигнал: Младенец родился.
12
В рейсе все шло своим чередом. Завтрак – хмурые небритые лица в столовой, опостылевшая пшенная каша. Хлеб, масло и вонючий чай. Чай нам загрузили самый дешевый, краснодарский, который Попян называл «красноярским».
Потом подвахта. В рыбцеху реф Валера без конца подсчитывал вслух наши убытки. Каждый выловленный килограмм переводил в валюту, рассчитывал долю капитана, штурманов, рефмашиниста и свою собственную. При этом он постоянно сбивался, путался в цифрах, изводил окружающих вопросами типа: «Сто тридцать четыре на восемнадцать, это сколько будет?». С огромным трудом вычисленную сумму он переводил в колготки или губную помаду по ценам в Панаме, потом рассчитывал, за сколько их можно сдать в калининградской комиссионке. Всякий раз результат получался неутешительным. Тогда Валера начинал высчитывать, что было бы, если бы мы выполняли план, сколько при этом получил бы капитан, штурмана, рефы и так далее. Сколько помады на это можно было бы закупить в Панаме и почем ее сдать в Калининграде. Добравшись до суммы в рублях, Валера вздыхал, что-то бормотал себе под нос, потом начинал считать, сколько получил рефмеханик с траулера «Ангарск», который в прошлом году перевыполнил план в полтора раза.
– Заткнешься ты или нет! – заорал на него выведенный из себя Дракон. – Всю душу измотал!
Какое-то время все работали молча.
– Работнички! – процедил он с раздражением. – Сделаешь тут план! На порядок только с пятого раза зашли. Трактористы хреновы!
Это он про штурманов. Трояк и вправду с первого раза не смог подрулить к буйку порядка, пришлось делать еще два захода. Так что на порядок мы вышли пусть не с пятого, но с третьего раза. Прямо скажем, не блестящий результат.
– Керосину на них не напасешься. Пожгут все горючее, дармоеды, жди потом танкер, а то и в Кальяо волочиться придется…
– Зато урожай нынче хороший, – заметил Войткевич.
– Не видел ты хороших урожаев, – сказал боцман.
– Это точно, – вставил Валера.
– Если студент товар перчатками проложит, для весу, получится неплохо, – сострил Фиш.
Все посмотрели на меня.
– Работнички, – процедил Дракон. – Вот еще на кого топливо жжем, на станции эти, батоны макаем, будто больше делать нечего. Нужны они кому-нибудь, эти станции-то?
– Траулер все-таки от рыбразведки, – напомнил я, стараясь сохранять миролюбивый тон. – Это научная организация, не промысловая. Все измерения проводятся по программе.
– Если б все по уму было, – сказал боцман, – сначала бы план сделали, дали людям заработать, а потом занимайся своей наукой сколько влезет.
– Почему нельзя макать батоны, например, на южных банках? – вставил реф Валера. – Чего мы здесь торчим, как привязанные… Может, подправить вашу программу?
– Им-то что, – вдохнул второй реф. – Они свои деньги по-любому получат, за циферки. Не то, что мы, грешные…Я уже ничего не отвечал, уткнулся в поддон и не поднимал глаз. Раз вспомнили про южные банки, лучше помалкивать, взрывоопасная тема.
– Чего к парню привязались? – раздался голос Войткевича. – У каждого своя работа…
– О! Его Электромеханическое Величество проснулись! – воскликнул Фиш. – Про работу вспомнили! Вы лучше скажите, почему холодильник коротит постоянно. Так ведь мы, по вашей милости, совсем без урожая остаться можем. Протухнет все к чертовой матери!
– И в трюме свет когда будет? – прорычал боцман. – Два дня уже обещаешь.
– А вчера камбуз обесточился, – напомнил Валера. – Что и говорить, электрик у нас от Бога!
– Эх, вы! – досадливо поморщился Войткевич. – Узкий народ. Объясняешь вам, объясняешь, все не доходит. Думаете, в холодильнике тут дело, или в камбузе? Тут поломка посерьезней, в государственном масштабе. Система не та оказалась! Все похерили – промышленность, сельское хозяйство. А ты хочешь, чтобы у тебя холодильник нормально работал? Я перед рейсом приемочный акт не хотел подписывать, – горячился Войткевич.
– Того нет, сего. Так они на сознательность давить начали, ты же, говорят, передовик, отличник! Я им говорю, релюшек нету, а они мне про перестройку. Я им: что мне, вашу перестройку вместо реле в щиток вставить прикажете? А они: аполитично рассуждаешь, визу закроем! А я: а закрывайте!...
– Хорош заливать! – сказал Фиш. – Две бутылки тебе поставили, ты и подписал.
– Так я о чем и говорю: система! – под общий смех оправдывался Войткевич. – Взятки, пьянство – невозможно нормально работать!
Войткевич был удивительным электромехаником. У него был дар решать технические проблемы при помощи слов. Никто другой не мог так гладко и убедительно объяснить, почему электрическое хозяйство траулера не может проработать без перебоев больше суток. Брезгливо тыкая индикаторной отверткой в распотрошенный щиток, он любил порассуждать, в зависимости от настроения, о Советской власти, о происках масонов, об ограниченности человеческих возможностей.