Эль-Ниньо
Шрифт:
Лично мне план Деда понравился. Ваня в конце концов тоже согласился, что придумано толково.
– Вот и отлично! – довольно произнес старший механик. – Сейчас всем отдыхать, а завтра прямо с утра и приступим.
Сам Дед отдыхать не пошел, как обычно, полез на «Эклиптику», а мы с Ваней остались на берегу. Удивительный человек этот старший механик! Ничем его не удивишь, что бы ни случилось – у него уже готов план, будто он все знает наперед. Даже про уголовное дело он как будто знал. Я поделился своими мыслями с Ваней.
– Конечно, знал! – беззаботно произнес Ваня. – Все знали.Я опешил.
– Как это?
– Все знали, что этим может кончиться. Сколь веревочке ни виться...
– Какой веревочке, объясни толком!
– Эх ты, доцент! – Ваня похлопал меня по плечу. – Все с приборами своими, а жизни не замечаешь. Ну это же известный трюк, я думал, уж вы-то, яйцеголовые, в курсе. Шеф твой точно в курсе был, только тебя, видно, решил не расстраивать, ну да я тебе глаза открою. Еще
– Так значит... – меня поразила страшная догадка. – Так значит, вся наша научная программа нужна была просто для отвода глаз, – мне вдруг стало понятно, почему Прибылов оставил в каюте все наши отчеты и результаты. Они были никому не нужны! И станции мы делали где попало и когда попало, без всякой системы, главное – недалеко от буйков, чтобы не жечь понапрасну топливо. И данные измерений никак не обрабатывали и не систематизировали.
– Про ваши дела ничего не знаю, – сказал Ваня. – Скорее всего, конечно, так и есть. Кому вообще сейчас нужна твоя наука, все деньги делают. Другие времена, брат.
– И ты говоришь, что про это все в экипаже знали?
– Ну не все, конечно! Только начальство, – важно добавил Ваня, имея в виду и себя тоже.
– А Дед знал?
– Конечно, знал! – сказал Ваня.
Я, не раздумывая, отправился на «Эклиптику». «Не может быть!» – вертелось у меня в голове. – «Не может быть! Врет Шутов. Дед сейчас скажет, что Шутов врет».
Дед рассердился, что его отвлекают от возни с механизмами.
– Потом поговорим, – буркнул он недовольно.
– Нет, сейчас! – выкрикнул я. – Шутов говорит, что вся научная программа была залепухой.
Старший механик замер на мгновение, потом спокойно докрутил гайку, отложил ключ в сторону и присел на край переборки.
– А я почем знаю? – медленно произнес он, вытирая руки ветошью. – Я научной программой не занимался.
– Вы знали, что весь улов пойдет налево? Знали, зачем на самом деле была нужна на борту научная группа?
Дед, не глядя на меня, сосредоточенно оттирал пальцы от мазута. Я все понял без всяких слов.
– Как же так!? Вы же сами говорили! Про отца рассказывали! Русские моряки! А на самом деле – воры! Воры! Гады! – в глазах потемнело, я стал задыхаться.
– Ты это... успокойся... – начал было Дед, он привстал и протянул мне руку. Но я отпрянул от него, вскочил на фальшборт и прыгнул в воду. Мог бы разбиться, приземлился в полуметре от большого камня, но только губу прикусил от удара. Резкая боль еще больше распалила меня. «Гады! – стучало в голове. – Ненавижу! Все зря! Все коту под хвост!» Я побрел по колено в воде вдоль берега прочь от Лагеря, спотыкаясь о камни, падая, снова вставая. Выбрался на сушу и побежал в сторону рыбацких лодок. «Эй, Костя, ты куда?» – услышал за спиной голос Ивана и припустил быстрее. На одном дыхании взбежал на обрыв. Манкевич и Анна стояли около «ленд ровера».
– Эй, Костя! – приветливо помахала рукой Анна, она шагнула мне навстречу, но тут же остановилась. – Что с тобой? У тебя кровь.
Я провел рукой по лицу. Кровь текла из разбитой губы. Ерунда.
– Ерунда! – выкрикнул я Анне. – Все ерунда!
И побежал в сторону леса, туда, где между кустов и деревьев угадывалась тропинка, ведущая в Деревню. Там же был навес, под которым сидели охранники, оставленные Камачо. Обычно их было двое, но на этот раз только один, паренек лет пятнадцати, в военной куртке и с немецким автоматом на плече. С ним была собака, огромная свирепая овчарка. Собака зарычала и бросилась мне навстречу. Я словно споткнулся об этот рык, ноги запутались, и я упал на колени. Поднял глаза и увидел в метре от своего лица желтые клыки, покрытые пеной, вздыбленную серую шерсть. Я мгновенно вскочил. Мохнатая псина рвалась с поводка, который с трудом удерживал тщедушный охранник с оттопыренными ушами и расширенными от страха глазами. Он испугался сильнее меня, мотал головой и повторял чуть слышно «но! но! но!». Не переставая твердить испуганно «но! но!», паренек свободной рукой схватился за автомат, но направить его на меня у него никак не получалось, собака рвалась с поводка, и ему едва удавалось устоять на ногах.
– Не бойся, я свой! Я друг! – быстро заговорил я по-русски, из головы напрочь вылетели все испанские слова. – Проведи меня
Паренек все твердил свое «но!» и путался в автоматном ремне. В конце концов, он сделал и вовсе глупость – чтобы удобнее взять автомат двумя руками, он, наверное, сам не соображая, что делает, отпустил поводок. Псина только этого и ждала – коротко рыкнув, она бросилась на меня. Я отпрыгнул в сторону, в самую гущу кустов, и понесся через заросли. Ветки и листья хлестали меня по лицу, цеплялись за штаны и рубашку, а я все несся и несся, подгоняемый глухим собачьим лаем. Остановился лишь, когда совершенно выдохся, в груди жгло и сильно кололо в боку, больше я не мог сделать ни шагу. Посмотрел назад – собаки нет, только кусты и деревья. Огляделся по сторонам – те же кусты и деревья. В лесу стояла неприятная тишина, прерываемая покрикиваниями, потрескиванием, возней невидимых и неведомых мне зверей и птиц. В изнеможении я рухнул на землю, прижался щекой к влажной, пряно пахнувшей траве, и закрыл глаза. Земля покачивалась, несильно, как траулер в спокойную погоду. Мне представилось, что я снова на «Эклиптике», а «Эклиптика» в море, я лежу в своей койке, нужно вставать и идти в рыбцех, там ждут меня Фиш, Дракон и рефы. Сейчас открою глаза и увижу дверцу шкафа в моей каюте. Я открыл глаза и увидел в пяти сантиметрах от лица огромного черного таракана размером с мышь, он наполовину налез на жука поменьше и, методично работая челюстями, откусывал ему голову. Жук вяло сопротивлялся, перебирал мохнатыми ногами. Я вскочил и снова побежал. Живым из этого леса мне не выбраться – так лучше умереть на бегу, от разрыва сердца, чем видеть, как тебя медленно обгладывают десятисантиметровые тараканы. Когда до разрыва сердца оставалось совсем чуть-чуть, в просвете между деревьями я заметил людей. Кричать не было сил – едва передвигая ногами, я полез прямиком через плотные заросли и вывалился на открытое место. Посреди небольшой поляны стоял грузовик, его кузов и крыша кабины были сверху прикрыты ветками, пять или шесть голых по пояс индейцев выгружали из грузовика мешки. Первый заметивший меня индеец издал гортанный крик, остальные мигом побросали мешки на землю и расхватали пирамидой стоявшие у грузовика винтовки. Защелкали затворы, полдесятка стволов нацелились мне в голову. Я слишком устал, чтобы снова убегать или бросаться на землю, и лишь немного отвернулся и зажмурился, ожидая выстрелов. Стало очень тихо; в этой тишине я услышал, как со скрипом открылась дверь кабины грузовика. Чуть приоткрыв один глаз, я увидел человека в военной рубашке, который вышел из кабины и не спеша начал разминать затекшие ноги, попыхивая толстой сигарой. Выстрелов не последовало, и я открыл второй глаз, чтобы разглядеть человека из кабины получше. Он был высокий, стройный, на вид лет сорок, с красивым смуглым, но не индейским лицом. Точнее, он был похож на индейца, но не перуанского, а гэдээровского, на постаревшего Гойко Митича, героя всех советских школьников. Сработал детский рефлекс – раз появляется Гойко Митич, значит, можно не бояться, все будет хорошо.
– Здравствуйте, – осмелев, сказал я. – Я Костя. Я ученый, изучаю Эль-Ниньо.
– Здравствуй, Костя, – сказал «Гойко Митич» на чистейшем русском языке. Это, конечно, было удивительно, хотя киношный Гойко Митич с экрана тоже говорил на русском, но гораздо удивительнее было то, что этот, с сигарой, говорил голосом моего научного руководителя Валерия Николаевича, в точности повторяя все его интонации. – Достал ты уже всех тут своим Эль-Ниньо. Самому-то не надоело?
Я опешил.
– И не надо врать, никакой ты не ученый, – продолжил он. – Ты мальчишка, пацан, с дурацкими фантазиями. Пора уже повзрослеть, Константин. Двадцать лет – это не двенадцать. Твои ровесники делом занимаются, все, кто поумнее, уже по кооперативам. Кто видеопрокат открыл, кто киоск, а кто и банк. А ты? Эль-Ниньо! Развел самодеятельность, понимаешь. Где это видано, чтобы температуру поверхностного слоя океана измеряли в трех метрах от берега, в зоне прибоя! Это же пародия какая-то, а не измерения!
Тут я заметил, что на лицах индейцев, которые внимательно слушали наш разговор, заиграли усмешки, это меня разозлило.
– А сами вы что меряли весь рейс!? Что попало, лишь бы видимость создавать. И результаты в каюте бросили, лень было даже забрать! Тоже мне ученый!
Конечно, глупо было предъявлять такие обвинения человеку, которого я случайно встретил в джунглях, однако же «Гойко Митич» с сигарой спокойно принял претензии на свой счет.
– Да, бросил, – он невозмутимо пыхнул сигарой. – Потому что эти отчеты не стоят даже бумаги, на которой написаны. Они никому не нужны. Никому. Эль-Ниньо! Я объясню тебе, что такое Эль-Ниньо. Динамика океана, апвеллинг – все это чушь собачья. Эль-Ниньо – это сила! – он выставил вперед сжатый кулак, под военной рубашкой заиграли мускулы. – Сила, с которой невозможно бороться. Она сметет все старое, перевернет все с ног на голову, очистит место для новой жизни. Бороться с этим глупо и бесполезно. Нужно стать частью этого.