Елена
Шрифт:
Лена регулярно навещала свой пост. Ее принимали в бригаде как доброго и желанного друга. Кто-то в шутку предложил даже зачислить корреспондента на постоянное довольствие и выдавать на время отъезда в редакцию сухой паек. Трактористы, их жены писали ей письма, обращались с личными просьбами, поручениями. Поэтому Ивченко всегда приезжала к Коржовым нагруженная всевозможными вещами. На станции ее поджидала председательская «Волга» или «газик» агронома. Расстояние до главной усадьбы колхоза было немалое — восемнадцать километров.
На этот раз Елена не собиралась к Коржову.
В отделе накопилось много писем. Не хотелось оставлять отца, несмотря
Но ее неожиданно вызвал Захаров.
— Сегодня нужно поехать с заведующим сельхозотделом обкома Дорошенко к Коржову. На базе и на территории его бригады проводится областной семинар механизаторов по откорму. Событие! А кто лучше вас знает коржовцев! Вы сможете, Елена Ивановна? Как состояние отца? — спросил редактор.
— Спасибо, ему лучше.
— Ну тогда никаких помех. Желаю успеха.
Дома Лена вложила в портфель необходимые вещи. Объяснила отцу где и что в холодильнике, попросила соседку «не забывать папу» и позвонила на завод. Заместитель начальника цеха, знавший Ивченко, переадресовал ее к партгрупоргу, но телефонную трубку никто не снимал. Семенюк в это время был в красном уголке, беседовал с отъезжающими в подшефный колхоз. Позвонить в общежитие? Но там уже несколько дней телефон не работает. А вдруг? Но чуда не произошло. Телефон по-прежнему безмолствовал. Вконец расстроенная, Елена вырвала из блокнота листок и написала: «Саша, дорогой, не обижайся, не могла тебя разыскать. Через три дня увидимся. Целую, Лена».
Она опустила конверт в почтовый ящик. Когда Александр приближался на такси к редакции, машина, увозившая Елену, уже оставила позади центральную площадь, прилегающие к ней улицы и выехала на широкое асфальтированное полотно, протянувшееся в степи.
XIX
Областной семинар рассчитан был на три дня. Но уже на второй вечер Лена почувствовала недомогание: ее знобило, было больно глотать, разговаривала с трудом.
Прижимаясь почти к самой земле, плыли тяжелые облака. Они погасили уходящее на отдых солнце, закрасили в серо-черный цвет небо, плотно зашторили луну и звезды. С моря подул ветер, пригибая деревья, разбрызгивая соленые капли. Шумел прибой, ожесточенно нападая на пологие берега и яростно размывая их. За окном хаты врезались в землю ослепляющие стрелы молний, оглушал могучими раскатами гром.
Превозмогая тупую головную боль, Лена передала по телефону редакционной стенографистке отчет о заседании, выступления трактористов.
— Вы больны, Елена Ивановна? — с тревогой спросила пожилая стенографистка.
— Нет нет, Мила Львовна, все в порядке.
— Не надо лгать старшим, Леночка, — встревоженно ответила Мила Львовна. — Я ведь слышу — хрипите. Наверно, простудились… Подождите минуточку.
В трубке послышался голос Петренко.
— Добрый день, что стряслось?
— Ничего особенного.
— Ну тогда вот что, Елена свет Ивановна, отчет твой и все выступления публиковать будем в двух номерах. Петя к вам уже выехал на фотосъемки. Пусть только внимательно записывает фамилии. А ты полежи.
— Неудобно как-то…
— Считай это приказом по редакции и моей личной просьбой, Леночка, — строго сказал ответственный секретарь. — А есть хоть где полежать?
— Да. Я у Коржовых.
— Передай им привет от всех нас и поправляйся…
— Заставляет полежать, — сказала Лена, положив телефонную трубку.
— Дело говорят. Если б они не додумались сказать, я
— От попила молочка. Ну и молчи, доченька, а я тебе сказку расскажу. Больше нема кому. Федя и Сергей — в институте. А Косте нема когда сказки слушать.
— У него сейчас дел полно, — отозвалась Лена, — не обижайтесь. Видите, сколько людей приехало изучать опыт.
— У него завсегда дел куча, — мягко сказала Шура. — Я его давно знаю… От как сейчас помню в комсомол его принимали. А через несколько лет — война проклятая, — она вздохнула. — С первых дней ушел на фронт… Я уже тогда сохла по нем. Но он любил Дусю. Со школы страдал за ней. Красивая, ничего не скажешь, беленькая, ухоженная… Ты молчи, Леночка, я сама все расскажу, — поправила одеяло Шура. — Да, недолго они пожили вместе, ушла от него Дуська. А чтоб правду, то со своей хаты нагнала. Не пришелся он там ко двору. Батько ее, Дуськи, в сельпо торговал: годы тогда трудные, а он завсегда сытый, как кот, чистенько одетый, обутый и, как говорят у нас, нос в табаке. А Костя грязный как черт, а заработки известно какие тогда были. Вот Дуськин батько все время выговаривал Косте: чужой хлеб ешь, заработка твоего — кот наплакал, бросай к чертовой бабушке свое грязное дело, в магазин к себе возьму. Не захотел Костя. Он у меня настырный. От земли, от трактора, говорит, никуда не пойду. Долго рассказывать, Леночка, выгнали они его. В войну уже был ни холостой, ни женатый. И хоть ни на что, скажу тебе, Леночка, не было надежды, никаких на него прав не имела — ждала. А когда пришел домой с победой — сам увидел меня или душой своей понял, что рвусь до него. Не знаю… Но скоро поженились мы. Ты полежи, я еще молочка горяченького принесу.
Шура вынула из печи кувшин, налила полную чашку молока, отрезала кусок ароматной поляницы, густо намазала маслом и медом.
— Пей, ешь. Вот так, значит, и тебе уже пора мужа иметь, Леночка! Тоже, считай сохнешь за кем?
— Сохну, — улыбнулась Елена.
Красивый небось? Рост до потолка!
— А вот и нет. Был однажды такой. Хватит.
И Лена все поведала Александре Петровне. Ничего не скрывая, не тая, все выложила, как рассказывают матери в минуты откровения, когда совершенно необходимо поделиться, излить душу.
— Правильно сделала. Не нужный тебе этот пижон, нет до него доверия, — решительно сказала Шура. — А Саша твой, наверное, хороший хлопчик?
— Очень.
— Ну и ты у нас тоже, вон какая красавица. И лицом, и фигурой — дай бог каждому. А чего стоишь — мы знаем. С того времячка как до нас с Костей впервые приехала, сколько хорошего сделала!
Лена тяжело вздохнула.
— Жар у тебя, Леночка. Точно. Поставь градусник, — строго сказала Шура, покачала головой. — Вот так. Выпей-ка еще настойку. Она вкусная, полезная. Вот молодец, быстро здоровенькой будешь… А про Сашу твоего я тебе так скажу: если любите вы друг друга — все у вас ладно будет. Вот как у нас с Костей. Сколько уж мы с ним вместе — всяко бывало: и ему тяжко, и мне нелегко, но жалеем друг дружку. Он хоть с виду такой суровый, сердитый, а заглянь поглубже — мягкий, справедливый.