Элоиз
Шрифт:
Очень забавно, что меня угораздило выйти замуж именно за психиатра. Человека, который знает меня как никто другой, но не имеет права лечить меня. По правилам врачебного этикета, я должна была идти на прием к коллеге Криса, и это ужасно смущало. Я уже представляла, как, выпив лишнего на корпоративной вечеринке, он говорит остальным: «А вы знаете, что жена Криса чокнутая?»
Когда я поделилась с Крисом своими страхами, он ответил, что я говорю глупости и что человек, который меня лечит, соблюдает все правила конфиденциальности. «Я бы мог доверить
Крис не любил мое легкомысленное отношение к серьезным вещам. Да я и сама понимала, что он отчаянно пытается мне помочь. Любой нормальный муж, у которого жена в депрессии, поступил бы точно так же. Можно было представить его состояние, когда я болела. Он все время жил в страхе, что я наложу на себя руки, если, не дай бог, что-то случится с Иви.
Зазвонил телефон. В полной уверенности, что это Крис, я включила автоответчик. Но голос на той стороне провода принадлежал женщине. Знакомые мягкие, благозвучные интонации.
Джулиана. Я схватила трубку, уже зная, как мне следует поступить.
Я вызвала такси и через полтора часа уже была у нее. И вот я сижу за столом. В одной руке чашка с чаем, в другой – изысканный, идеально выглаженный носовой платок. Я плачу без остановки. В голос, понимая при этом, что веду себя как полная эгоистка. Джулиана только потеряла свою единственную дочь, а я всего лишь повздорила с мужем.
Как всегда, Джулиана была сама доброта. Она терпеливо выдержала мой эмоциональный выплеск и предложила остаться у нее на ночь. Я рассказала ей про свой нервный срыв. Прежде она не знала, почему мы перестали появляться в Корнуолле. Крис берег Элоиз и сослался на то, что Том готовится к выпускным экзаменам, а я ему помогаю. Элоиз была настолько погружена в собственные проблемы, что легко приняла подобные объяснения. Теперь я рассказала все это Джулиане не для того, чтобы она меня пожалела, а чтобы поняла, почему я так обостренно на все реагирую.
– Милая вы моя, – сказала Джулиана, – я знала, что вы ужасно переживаете. Но даже представления не имела, через что вы прошли.
– Мы не хотели беспокоить вас, Джулиана. Вы и так намучились с Элоиз.
– Что правда, то правда. Спасибо вам за заботу. Но все равно надо было сказать.
– Знаете, мне без конца хочется спать. Так бы и спала целыми днями.
– Элоиз говорила то же самое.
– Она была подавлена?
Что же я говорю? Да как не быть подавленной. Она же умирала.
– Простите, Джулиана. Она так тяжело болела…
– Да, но дело не в этом. Элоиз имела в виду, что, вне зависимости от рака, жизнь ее была лишена смысла.
– Но разве она не боролась? – запротестовала я. – Она изо всех сил сопротивлялась болезни.
– О да. Но только ради детей. Она прекрасно понимала, что нужна им.
– Но почему тогда ее жизнь была лишена смысла? Разве ее дети не были для нее всем на свете?
– Конечно, это так. Но в ее жизни произошло еще кое-что.
– О чем вы? Вы
Джулиана опустила голову. Ей было тяжко, она устала.
– Не могу сейчас говорить об этом. Но я рада, что вы побудете у меня, Кэти. Мы нужны друг другу, и нам есть о чем поговорить. Только давайте отложим это до завтра. Я попрошу Энни, чтобы она уложила вас спать.
Если бы такое сказал Крис, то получил бы от меня ответ, что я ему не маленькая. Но Джулиана говорила со мной как мать, моя мать, хотя мама не отличалась особой нежностью. Как же нам не хватает этого – знать, что нас любят, пекутся о нас. Почувствовать себя маленькой, прижаться к своей теплой, мягкой маме…
Энни (ей было за восемьдесят, и она с юных лет была личной горничной Джулианы) уложила меня в постель, подсунув грелку под стеганое одеяло и угостив горячим шоколадом. Она уже распаковала мои немногочисленные вещи, повесив одежду на плечики. Я чувствовала себя беглянкой из романа Джейн Остин. Уставшая, расстроенная, теперь я нежилась на мягких льняных простынях, укрытая заботливой рукой, словно завернутая в кокон. Заснула я быстро, первый раз за много лет получив настоящую материнскую заботу.
Как всегда, мне снился сон. Ко мне пришла Элоиз, но дух ее был спокоен. Она словно обволакивала меня, радуясь, что я приехала к Джулиане и нахожусь в родной для нее обстановке.
– Кэти, как хорошо, что ты подле моей мамы. Вот тут я могу спокойно поговорить с тобой. Побудь здесь еще, и я расскажу тебе про своих детей. Мне очень многим нужно поделиться. Я слаба, но пытаюсь набраться сил. Порою вдруг воспряну, но потом силы уходят, и я становлюсь пустотой – словно легкий дымок, гонимый ветерком. Ты знаешь, каково это? Каково быть пустотой, быть без сил, когда столько всего происходит?
Нет, я не могла постичь степень ее отчаяния, хотя и сама во время болезни боялась за Иви, будучи уверена, что ей грозит смертельная опасность. Может, Элоиз пыталась донести до меня что-то свое, материнское? Может быть, и она смертельно напугана, думая, что они в опасности?
«Да нет же, нет, это всего лишь сон, – убеждала я себя. – Элоиз умерла, упокоилась в своей могиле». А в призраки я не верю. Просто я так устроена, что мне снятся кошмары.
Глава седьмая
Не причиняя мне никакого беспокойства, Элоиз переходила этой ночью из одного моего сна в другой, и я не просыпалась в холодном поту, не гадала, что бы это значило. Утром меня разбудила Энни – принесла чашку чая и сказала, что Джулиана ждет меня в комнате для завтраков. У меня еще было время, чтобы принять ванну.
Через полчаса, свежая и приодетая, но без макияжа, я присоединилась к хозяйке дома. Как всегда, она мило улыбалась, но в уголках ее синих глаз застыла тревога.
Мы обменялись обычными утренними репликами. Помешивая ложечкой свой чай, Джулиана с едва сдерживаемым волнением тихо спросила: