Энчантра
Шрифт:
Внутри раскинулся мрачный лес из изогнутых чёрных деревьев и… зеркал.
Прекрасно.
Зеркала были повсюду. Куда бы она ни посмотрела — везде отражения. Десятки версий её самой. Ни одно из которых не было совсем правильным. Деревья оплетались ветвями, спускающимися до земли, с массивными листьями оттенков серого и чёрного. Эти деревья напоминали ей старые дубы с родины — те, что легко было карабкаться и чьи ветви обвивались испанским мхом.
Роуин закрыл дверь, а Женевьева, ступая по ковру из листьев, подошла к особенно большому зеркалу впереди. Её отражение в нём казалось
Роуин подошёл сзади, и она увидела, что его взгляд стал таким же. Безжизненная пропасть. Женевьева поёжилась.
— Как ты думаешь, что это всё значит? — прошептала она, когда между ними появилась Умбра, уставившись в зеркало с любопытством, словно не могла понять, что это за штука.
Если такое возможно, взгляд лисы казался ей ещё более жутким. Наверное, потому что чёрные глаза на фоне теневой шерсти сливались слишком уж органично.
Умбра тихо пискнула и убежала от зеркала. Женевьева последовала за ней, пробираясь глубже в лес, мимо десятков отражений. Они напоминали ей Призраков из Фантазмы — осязаемых, но неестественных.
В одном дереве, прямо в стволе, было вмонтировано овальное зеркало — в нём она была с белыми волосами и в чёрном платье. В другом, квадратном, её глаза стали золотыми — как у Роуина. Одно зеркало показывало её с рожками, венчающими голову.
Но именно одно заставило её остановиться.
Отражение изменилось: теперь её глаза стали ледяного, до боли знакомого цвета. Голубые. Цвета Гримм.
Она подошла ближе, коснулась пальцами собственной кожи под глазами. Никогда раньше она не замечала, насколько похожа на сестру — даже когда у Офелии были точно такие же синие глаза. Но сейчас она видела это ясно. Насколько они были схожи. Какой могла бы быть её судьба, если бы она родилась старшей, а не Офи.
Её накрыла волна благодарности к сестре — за то, что та была той дочерью, которой Женевьева никогда не смогла бы стать. Иногда она задумывалась, не сломался бы она под тем давлением, что обрушилось на Офелию.
Надо будет подарить Офи что-нибудь действительно хорошее… если я её снова увижу.
Нет. Когда. Потому что я выберусь отсюда. Даже если Роуин — скрытный засранец, я протащу его к финалу так же, как он протащил меня к алтарю.
Ветка хрустнула под ногой — Женевьева вздрогнула, но, обернувшись, увидела только Роуина.
— Как думаешь, где тут искать жетон? — спросила она, когда он подошёл ближе.
Он пожал плечами:
— Я бы искал что-то неуместное в одном из зеркал, но их тут, наверное, тысяча.
— И в каждом — что-то странное, — заметила она.
Он кивнул:
— Я сказал Умбре следить за входом. Она даст знать, если Севин покажется. Так что можно пока устроиться поудобнее. У нас впереди двенадцать часов.
Они встретились взглядами, и в её голове эхом отозвалось «с днём рождения, Виви», как бы в насмешку. Взгляд Роуина стал жарким, притягательным. Ей захотелось сказать, чтобы он забыл ссору, поцеловал её снова, отвлёк от всего этого водоворота чувств, в котором она утопала каждый божий день. Но в то же время — она не знала, где они стоят. Доверяет
Она вздохнула и села у ствола одного из деревьев. В голове — полнейшая каша.
Роуин остался стоять, переминаясь с ноги на ногу, словно ждал, когда она скажет, что ему можно подойти ближе.
— Роуин?
— Да?
— Ты был серьёзен, когда сказал, что хочешь, чтобы я дала тебе ещё один шанс доверять тебе? — спросила она.
— Да, — ответил он. Без тени сомнения.
— Тогда расскажи мне всё, что ты знаешь о Багровой гнили, — произнесла она, похлопав по месту рядом с собой. — Я хочу понять, как она повлияла на твою мать.
Он раньше отказывался говорить обо всём, что касалось его матери, но если он действительно хочет, чтобы она ему доверяла — нужно же с чего-то начать.
Он кивнул:
— Хорошо.
Сев рядом, бок о бок с ней, он начал говорить. Женевьева перевела взгляд на зеркало напротив. Оно было самым большим из всех, что она видела — почти шесть футов в высоту, с резной рамой в стиле барокко, как у ворот Энчантры. Отличия в отражениях бросались в глаза сразу, и Женевьева закатила глаза, узнав игру, которую вновь затеяла магия Нокса. Они были одеты в свои наряды с бала-маскарада. Роуин — тёмный лис, она — позолоченный кролик.
И, возможно, это должно было быть самым пугающим отражением из всех. Хитрый лис, сидящий вплотную к настороженному зайцу. Зайцу, что доверчиво прижался к хищнику.
Но Женевьева не могла избавиться от мысли, что настоящий лис стал бы преследовать.
А не расставил бы сверкающую ловушку, не заманил бы её в неё самую — и не сжёг всё, во что она только начинала верить, дотла.
Глава 33. ЛИС ГОВОРИТ
— Очко в мою пользу, — с гордой ухмылкой объявила Женевьева, когда её маленький серый камешек грациозно подкатился вплотную к большому плоскому камню.
Роуин недовольно хмыкнул — его четвёртое поражение подряд. Он утверждал, что раньше никогда не играл в бочче — хотя вряд ли эта импровизированная версия была хоть сколько-нибудь близка к оригиналу — но, по правде говоря, он просто не понимал, что значит бросать мягко.
Они провели первые пару часов, обсуждая всё, что было известно о Багровой гнили. Он рассказал ей все слухи о её происхождении. Объяснил, как Гниль медленно вплетается в кровь демона, так что сама его жизненная сила становится тем, что разрушает его изнутри. Временное средство, которое Нокс вводил его матери после Игр, очищало её организм, но с каждым годом Гниль возвращалась — снова и снова, пожирая её изнутри.
Его готовность и терпение в ответах на все её вопросы постепенно уняли остатки сомнений в его намеренном молчании насчёт проклятого приглашения. Помогало и то, что он действительно пытался выгнать её из Энчантры в день прибытия — и что неоднократно уговаривал Эллин спасти ей жизнь. К тому же трудно было оставаться на него в обиде, когда она знала, каково это — нести в себе множество тайн. Сколько из них она утаивала от Офелии на протяжении лет? И сколько ещё скрывала до сих пор?
После столь тяжёлой беседы Женевьева предложила сыграть во что-нибудь — чтобы разрядить обстановку.