Ересь
Шрифт:
Сам я давно утратил веру, человек же вроде Уолсингема и вовсе не способен это понять, подумал я. Вера в чудо собирала их здесь, они рисковали жизнью, лишь бы не угасало пламя этой веры. Я чувствовал смирение, даже смущение.
Вошел священник в белом до пят облачении, с капюшоном, опущенным на лицо. Зеленая епитрахиль облекала его. Он сделал несколько шагов по направлению к алтарю, глаза его были опущены, но спину он держал очень прямо и бережно нес перед собой накрытую чашу. Дойдя до алтаря, священник склонился в низком поклоне, и по видимому усилию, какого стоило ему это движение, я понял, что он далеко не молод. И тем не менее я оказался не готов к тому, что
Он поставил чашу на алтарь у левого края, снял с алтаря бурсу из плотного зеленого бархата, двумя пальцами извлек и развернул тонкий антиминс и накрыл белым льняным покровом середину алтаря. Затем аккуратно установил чашу на антиминс. Служка нервно топтался у него за спиной: мальчишке с виду, казалось, лет девятнадцать, и ему явно невмоготу было стоять вот так, с обнаженной головой, на виду у скрытых капюшонами прихожан. Должно быть, студент, прикинул я.
Стоя лицом к алтарю, Бернард осенил себя широким крестом, коснувшись перстами лба, груди, левого и правого плеча:
— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti. Amen. [31]
Воздух как будто сгустился. Мы все, казалось, разделяли смертельную опасность творимого обряда, даже я, который не принадлежал к этому кругу. Каждый шорох, каждый звук — крик ночной птицы, скрип старых досок — рождал волну страха, которая пробегала по всему собранию. Все замирали на миг, прежде чем тихо и осторожно выдохнуть.
— Introibo ad altare Dei, [32] — провозгласил Бернард негромко, но торжественно.
31
Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь (лат.).
32
Приступаю к алтарю Божьему (лат.).
Ветер вдруг ударил в деревянные ставни, вздулись плотные черные шторы на окнах, заметалось пламя свечей; юный служка пугливо завертел головой — ему почудилось, что в комнату кто-то вошел. Но Бернард продолжал, невозмутимо и важно: каждое слово и каждый жест этого обряда были давно и навеки отпечатаны в его душе.
Музыки не было, прихожане шептали ответы еле слышно. Повинуясь знакомому привычному ритму литургии, я одновременно со всеми опустился на колени. С какой-то усталой печалью я вспомнил, как много некогда значили для меня эти слова и эти жесты; им был подчинен каждый день и час моей жизни. Теперь я повторял давно затверженные фразы, но они были для меня мертвы.
Бернард вынул из маленькой дарохранительницы гостию, вознес ее над головой, отпил вина из чаши и наконец обернулся лицом к собранию.
— Ессе Agnus Dei, ессе qui tollit peccata mundi, [33] — возгласил он.
Я поднял голову и встретился со взглядом его водянистых старческих глаз. Я выдохнул и замер: мне показалось, что этот взгляд пронизал меня насквозь, видит все на самом дне моей души. Но оказалось, я не о том думал: Дженкс положил руку на мой локоть, удерживая меня на месте, и я понял: хотя мне позволили присутствовать на службе, они не забыли, что я отлучен и причащаться мне не положено.
33
Се Агнец Божий, взявший на себя грехи мира (лат.).
Напрасно они беспокоились:
34
Благодарение Богу (лат.).
35
Благословим Господа (лат.).
Месса закончилась, спало напряжение, от которого, казалось, искрил воздух, все заторопились уходить. Я стоял у двери, стараясь проникнуть взглядом под каждый капюшон, но если наталкивался на ответный взгляд, то поспешно опускал глаза. Длинные пальцы Дженкса опять сомкнулись на моем запястье: он призывал меня подождать, пока все уйдут. Одной из последних мимо меня проскользнула какая-то приземистая фигура, руки под плащом были сложены, как у монаха. Этот человек остановился и обернулся ко мне; в этот момент ярче вспыхнуло пламя свечей, и я чуть не задохнулся от изумления: Адам, слуга ректора, застыл передо мной, глядя на меня с таким же изумлением, как я на него. Он даже рот приоткрыл, как будто собираясь что-то сказать, но хватило одного сурового взгляда книготорговца, чтобы старик заспешил прочь.
Наконец я остался наедине с Дженксом, и он откинул с лица капюшон. Только Хамфри Причард остался убирать в комнате, прятать церковную утварь. Свечи на алтаре он оставил догорать, но света от них было немного. Дженкс смерил меня оценивающим взглядом.
— Перейдем к делу, — негромко заговорил он. — Прошу вас, снимите плащ. Здесь вы среди своих. Кошелек прихватили, доктор Бруно?
Я откинул капюшон и твердо встретил его взгляд.
— А вы прихватили книгу, мастер Дженкс?
Изуродованное лицо медленно раздвинулось в улыбке.
— Книгу? Сначала скажите, какую цену вы готовы уплатить за нее?
— Сначала нужно взглянуть, — в тон ему отвечал я. — А сколько вы просите?
— Сложный вопрос, Бруно. Цена предмета — любого предмета — полностью зависит от того, насколько он необходим покупателю. К примеру, эта книга. Я знал только одного человека, который хотел иметь эту книгу так же сильно, как вы, и он готов был заплатить за нее много, очень много. Возможно, больше, чем у вас имеется. — Он покосился на мой кошелек, и алчный блеск вспыхнул в его глазах.
— Кто это? Вы ее не продали?
Тут дверь распахнулась, и я невольно вздрогнул. Но это был тот же доктор Бернард, уже не в облачении, но в обычном плаще поверх своей университетской мантии. Руки он почему-то держал за спиной.
— А я как раз повествую доктору Бруно о том клиенте, который хотел приобрести греческий манускрипт из собрания декана Флеминга, который вы спасли во время чистки шестьдесят девятого года, — сообщил Дженкс Бернарду, и тот задумчиво кивнул в ответ.