Ермак
Шрифт:
Иван приказал Родиону Биркену принести шахматный столик и велел расставить шахматы. Борис Годунов и другие любимцы Царя Ивана стояли вокруг стола. Иван был в сподниках и холщовой рубахе... Вдруг он ослабел и упал навзничь.
Поднялся крик, смятение: кто посылал за водкой, кто — в аптеку, за золотоцветом, кто за духовниками и медиком.
Тем временем у Царя остановилось дыхание и он стал окостеневать. Чтобы восстановить тишину, стали говорить, что есть надежда на его выздоровление. Борис Годунов, Богдан Вельский и все правительство вышли на галерею
Утром митрополиты, епископы и бояре собрались во дворец и, толкаясь и теснясь, торопливо прикладывались к Евангелию и кресту, присягая новому Царю Федору Иоанновичу.
Двенадцать тысяч стрельцов, не считая казаков городовых и служилых татар, оцепили Кремль, держа оборону, — боялись мятежа...
В суете о ермаковцах забыли. Их не отправляли в Сибирь, не отпускали из Москвы и держали неизвестно для чего... Когда перестали платить жалование, казаки пали на кормление к сотнику Алиму, войдя сверх штата в его городовую сотню. Тем и жили.
Семен Волховский не имел иного приказа, чем тот, где предписывалось по весне идти в Сибирь через Камень. Упустив весеннее половодье, по обмелевшим за лето рекам повел три сотни стрельцов, набранных с бору по сосенке в разных городах, на подмогу Ермаку, вероятно, мечтая сменить своим государевым гарнизоном удачливый сброд, которым для него, дворянина, были казаки.
Снаряжали его Строгановы. В отличие от Ермака, Волховский брал все, что ему давали, грузил на тяжелые, уже тронутые гнильцой струги и щедро оставлял расписки за полученное снаряжение и провиант...
Государевы стрельцы
Ермак, не надеясь на прибытие подмоги, еще в мае приказал сеять хлеб. Вольные казаки было взбунтовались: мы, мол, никогда хлеба не сеяли, и на что он нам!
— А что зимой жрать будете? — рявкнул Ермак. — Присылок-то из Руси нет! Дошли наши к Царю або нет — неведомо. А жить небось все хотите!
Воровские же казаки с удовольствием принялись ладить сохи. В окрестностях Каш лыка не много пашни было. Потому подняли ее сравнительно легко. Даже припахали немного целины.
Чтобы показать пример вольным казакам, презрительно глядевшим на воровских, сноровисто, по-мужицки нажимавшим на кичиги сох, Ермак и сам попробовал пахать...
Соха будто живая выскакивала из борозды. Ничего не получалось.
— Невелика премудрость! — отбирая у атамана соху, сказал Гаврила Ильин. — А уметь надо!
Сам он, не кичась своим есаульством, с удовольствием пахал, и косил, и махал топором.
Якбулат-ермаковец только посмеивался:
— Мужик, он и есть мужик! И сколько бы он в степи человеком ни был, а все на мякину его тянет!
— Кому что... — вздыхал Ермак.
Рыжий немец посчитал, прикинул и заверил, что ежели уродится жито, то на триста казаков должно хватить до весны.
Ну, вот и ладно! А там рыбки понасушим,
Горевали только, что репы в этих местах отродясь не сеяли — а как без нее жить! Для русского человека репа — основная еда.
Но не сеяли репы в Сибири, а семян принести никто иг догадался. А вот лука татары принесли много. Видать, любили эту еду. Как без лука бешбармак варить?
Так повелось, что за любым делом все бегали посматривать, как там жито растет. А оно уродилось изрядным. В августе скосили, поставили в скирды. Потихоньку начали молотить и Маметкула пленного угощали бешбармаком, где тесто было из своей муки.
В Кашлыке проконопатили амбары. Построили овины и бережно свезли все снопы с поля, дорожа каждым зернышком.
Из Кашлыка ушли все татары, откочевали в свои улусы и Кучумовы жены. Кто знает, как сложились их судьбы?
Ермак вспоминал о них и о сгоревшей Зейнаб... Но редко, за трудами да учением воинским было не до воспоминаний. С утра бил довбуш, и казаки становились на учение или шли по работам, в караулы, разъезды, ежели не было какого общего дела: ясашную отару пригнать или сходить на вылазку, на стругах сплавать — пошарить по окрестностям — нет ли какой опасности от неизвестно куда сгинувшего Кучума.
Частенько наведывались в Кашлык окрестные люди Рыжий немец наладил такую кузню, что слава о ней гремела по всему Иртышу и Тоболу. Шли сюда люди за всяким железным изделием. И всем отпускали работу безвозбранно. Отлили колокол и теперь на церковную службу созывали людей колокольным звоном.
Ранним августовским утром причалила лодчонка. Из нее вылезли две татарки: старая и молодая; постучали в ворота.
Чего вам, бабы? — высунулся из башни дежурный казак. — Вам в крепость нельзя.
Атаман Ермака позови!
Казак, дивясь их не то храбрости, не то наглости, послал за Ермаком. Атаман вышел к татаркам за ворота. Поздоровался, спросил по-татарски, с чем пришли гостьи: с бедой или с радостью.
И тогда старшая сказала:
— И сама не знаю, с бедой или с радостью.
Молодая, сидевшая в лодке, подошла и, откинув шаль, показала крошечного ребятенка.
— Мать честна! — всплеснул руками Ермак. Это хто ж будет?
И тут же, перейдя опять на татарский, спросил:
— Чей же этот ребятенок такой хорошенький?.. На руки-то можно взять?
Молоденькая татарка зарделась:
— Это сын Черкаса. А хочу, чтобы он был христианин, как отец. Он — русский!
Вот ведь что придумала! — утирая слезы, всхлипнула старшая. — Мало нам позора!
Ермак взял на руки невесомое тельце — казачок чмокал губами и вертел головенкой.
— Айда крестить! — сказал он. — Отчиняй ворота. Зови батюшку.
Старенький попик, тот, что ходил с Паном ясак собирать, даже прослезился на радостях, торопливо надевая епитрахиль. Пока собирались казаки и, прослышав о крещении, бежали надевать парадные кафтаны, двое вывернули из сотенного казана щербу, тщательно вымыли и выскребли закопченный котел.