Это моя собака
Шрифт:
— Ну, сэр, вам понятно, что вы наказаны?
Когда Витя говорит мне «вы» и «сэр», я знаю — дело плохо.
— Так вот, — продолжал Витя, — за мелкий и недостойный разбор вы просидите на привязи весь день и всю ночь.
Я пополз к нему на животе, перебирая передними лапами. Я лизнул тапочку моего хозяина, но он отдёрнул ногу.
— Можете не стараться. Мне противно вспомнить, с каким раздутым пузом вы явились на террасу. Мне отвратительно вспомнить, с каким невинным видом вы смотрели, как бедный Фома расплачивается за ваш низкий
В тот же день. Сижу под домашним арестом. И Витя ушёл, даже не взглянув в мою сторону. На душе отвратительно.
Думаю о Фоме. И каюсь. Нахал я, нахал. Молоко у него вылакивал. Мышей перехватывал. Лаял на него и пугал дурацкими прыжками. Из-за меня он стал, наверное, презирать весь собачий род.
Собачья дружба
28 июля. Все ещё сижу. Один. От скуки пишу. Интересно, кто это скребётся под окном? Ба! Ватутька! Выпучила на меня глаза.
— Что делаешь?
— Пишу.
— Врёшь! Собаки не пишут.
Я издали показал Ватутьке тетрадь — дальше не пускал поводок.
Она опять не поверила:
— Не морочь мне голову. За Витину тетрадь тебе опять попадёт!!
Я понял, что убеждать её бесполезно, просто рассказал ей, почему и за что наказан. Это она поняла сразу.
Ватутька убежала. Я опять остался один. Но ненадолго, в окне появилась чья-то голова и спросила басом:
— Нашкодил?
Я сразу узнал тёзку Пирата и рванулся к нему, но поводок меня не пустил.
— Сидишь? Надолго тебя? — Он сразу уловил смысл всей картины.
— До утра, — вздохнул я.
— Это что!.. — Шмыгнул он носом. А я, братец, завтра сажусь обратно на цепь…
— Зачем?! — изумился я.
— Хозяин нынче меня издали увидел. Погрозил кулаком. Пора…
— Бить будет?
— Разок вложит… За побег… Для острастки… Зато я душу отвёл, пожил на воле… Придёшь ко мне?
— Приду, — обещал я.
Как не навестить тёзку, если он опять садится на цепь?!
— Тебе, может, надо чего? — спросил он. — А то я пойду.
«А чего мне надо? У меня все есть», — подумал я, но тут вспомнил:
— Слушай, если увидишь Одноглазого, скажи — пусть приходит сюда. Я упрошу хозяев, чтобы взяли его к нам. Навсегда. Скажешь?
Тёзка Пират долго сопел, двигал ушами и, наконец, сказал:
— Пустое дело затеял. Поздно. Теперь Одноглазого, если примут к себе, так разве что волки… Вот так… Ты — славный пёс… Приходи. Буду ждать тебя, друг…
Ну вот, и ещё один пёс сказал мне это прекрасное слов «друг». Теперь у меня двое друзей.
В окне опять появилась голова.
— Привет, пёсик. Твой тёзка сказал мне, что тебя привязали. За что?
Чёрный Дьявол! Я чуть не свалился со стула, опешил и застыл с разинутым ртом.
— Не надо меня бояться, — сказал он, — собаки умеют помнить доброе.
— Я не боюсь, — наконец пролепетал я. — Только
— Знаю, — кивнул чёрный пёс. — Уже второй раз эти наглые птицы воруют у меня еду…
— Ты знаешь и про тот?
— Конечно. Все это время я следил, чтобы с тобой не стряслось беды… Я сам был такой, как ты… Когда-то…
— А как тебя звали тогда? — спросил я.
— Забыл… И не хочу вспоминать… — ответил он, помедлив. — Зови меня Чёрный Дьявол. Прежнее имя мне уже не подходит… И прощай опять, друг, идут твои хозяева…
Он исчез. А я стал рваться, как сумасшедший, и лаять — ведь я ничего не успел ему сказать.
Когда вечером в нашем доме все уже заснули, я услышал, как кто-то тихонько скулит под окном. По голосу узнал Ватутьку и тоже тихонько проскулил, в том смысле, что, мол, у меня все в порядке, спасибо. Потом мысленно проводил её до нашего секретного лаза в заборе.
Удивительный кот Фома
30 июля. Я уже не арестованный. Я как будто убитый — пропал Фома. В кухне стоит полное блюдце молока. В тарелке — остатки окуня (кот очень любил рыбу).
Тётя Груша не находит себе места: обошла все дома, ходила к реке, на станцию, в поле.
— Грушенька, не волнуйтесь, — успокаивала её Мама-Маша. — Погуляет и придёт. С котами это часто.
— Куда ему! Не те года по ночам гулять.
Я отрядил на поиски Фомы Ватутьку — никаких следов. Тёзка Пират тоже о Фоме ничего не слышал.
Настроение у меня — хуже некуда. С досады сам себя укусил.
Тётя Груша
3 августа. Больше всего мне стыдно перед тётей Грушей. Она оставила для Фомы на ночь открытое окно, хотя очень боится жуликов и комаров.
Ночь я почти не спал — поймал здоровенную мышь, принёс её тёте Груше, положил к её ногам. Она не взглянула ни на мышь, ни на меня, а плюхнула в мою миску с овсянкой столовую ложку масла. Из этого я сделал вывод: сегодня она расстроена ещё больше, чем вчера.
Но самое скверное было ещё впереди. Вечером Мама-Маша и тётя Груша сидели на крыльце. Мы с Витей читали на террасе книгу. Вдруг тётя Груша всхлипнула.
— Грушенька, милая, ну зачем же! — воскликнула Мама-Маша и обняла её за плечи.
— Знаю, — басом перебила её тётя Груша. — Знаю, что дура старая… Люди услышат — смеяться будут: Аграфена, мол, из ума выжила, ревёт — Фома потерялся.
Витя закрыл книгу, посмотрел на меня, и мы оба стали слушать дальше.
— Плохо одинокому человеку, Машенька… А к старости — ещё того хуже. Летом — ладно. Много хлопот: сад, огород, корова. Дачники приезжают, люди мне все попадаются хорошие. А настанет осень, зима — не знаешь, куда себя девать. В гости пойдёшь — так опять же домой воротишься. А дома пусто. Ходики тикают. Дрова в печке стреляют. Мыши скребутся. Муха, если какая выживет, возле лампы крутится — вот и вся моя компания.