Фарос

Хейли Гай

Воспоминание о том, как лгал и искушал его Кирисс, до сих пор приводило в ярость, и он закричал ветру, сжимая кулаки:

— Никогда, никогда, никогда!

Он замахал крыльями, поднимаясь все выше и выше, за облака, за вершины гор, в самый высокий слой атмосферы, где еще можно было летать, и лег на ревущее течение. Капли дождя на коже заледенели. Воздух здесь был таким разреженным, что обычный человек задохнулся бы, но Ангел чувствовал лишь приятное жжение в легких. Он опустил взгляд на изгибающийся внизу мир, такой же холодный и организованный, как разум его повелителя. На горизонте атмосфера была столь тонкой, что должны были виднеться звезды и чернота космоса. Но там только багровел шторм.

При взгляде

на него в сознании промелькнула уже привычная картина. Его брат Хорус, переполненный противоестественной силой, с победным видом стоящий над его переломанным трупом…

Видение посещало его уже десятки раз и всегда было одинаковым: все то же изменившееся лицо брата, все тот же угол обзора, неуклонно смещающийся к его собственному мертвому лицу. Он не мог ни отвернуться, ни перебороть охватывавшую его печаль. Он смотрел на картину не собственными глазами, а чьими-то другими. Сам он к тому моменту был мертв.

Он уже не помнил, сколько раз его видел. В первый раз он решил, что это просто дурной сон. Теперь же оно било по сознанию с настойчивостью неизбежной истины.

Смерть ангела.

В последние месяцы его посещали различные варианты своей смерти, но это со временем становилось все чаще, яснее и реальнее, тогда как другие растворялись в небытие, и уверенность, что именно так он умрет, росла с каждым днем.

А вместе с ним умрет и мечта Жиллимана о новом Империуме…

Настроение испортилось, и Сангвиний перестал подниматься. Впрочем, еще немного — и воздух не смог бы его поддерживать. Широко раскинув крылья, он рухнул обратно к пикам, которые выступали из бегущего серого облака.

Он пронзил атмосферный фронт над морем, и вечерний Магна Макрагг Цивитас со своими ровными рядами огней вдоль прямых дорог и по-военному строгими зданиями раскрылся под ним, как детская голокнижка. Он пролетел над столицей, улыбаясь при мысли об артиллеристах, которые в панике бросились отключать орудия, чтобы не убить своего императора. Шутка была недостойная, но она подняла ему настроение. Сделав круг над городом, он направился обратно к горам, собираясь подняться еще раз, когда на запястье завибрировал вокс-браслет. Он бросил взгляд на вставленный в металл рубин в форме сердца. Тот мигал красным в особом ритме, позволяющим определить звонящего.

Азкаэллон.

Сангвиний сложил крылья, как пикирующий ястреб, и на огромной скорости устремился к земле. Серые горы превратились в мутные пятна. Тесно застроенная крепость Геры увеличивалась, и уже становились видны ряды скульптур и прочих украшений на коньках крыш.

Он направился к крепостной стене у ризницы библиариума, на которой стояли стражи в синем, из миниатюрных фигурок стремительно превращающиеся в полубогов-воинов.

Сангвиний раскинул крылья на всю ширину, и сопротивление воздуха с восхитительной резкостью остановило падение. Сангвиний спустился к парапетной стене с невозможной на вид легкостью, в последний раз взмахнул крыльями, подняв холодный ветер, и сложил их за спиной. Шагнув вперед, владыка ангелов встряхнул перьями. Те взъерошились и аккуратно улеглись, подчиняясь движениям тонких мышц.

По коже Сангвиния пробежали мурашки. Наряду с полетом укладка оперения была одним из самых приятных ощущений в его жизни.

В детстве он ухаживал за крыльями вручную, убирая грязь и выпрямляя стержни перьев. Это помогало думать и примиряться со своей сущностью. Теперь у него были для этого помощники, уважаемые слуги его легиона.

Несколько таких слуг, всегда готовых к его появлению, как раз возникли рядом с Ультрамаринами, стоящими на парапетной стене. Они почтительно разгладили перья, которые не улеглись сами. Маховые, огромные и соединенные напрямую с летными мышцами, всегда возвращались в нужное положение, но кроющие часто требовали внимания. Он вновь чуть приподнял

крылья, чтобы слуги могли добраться до всех перьев. Уложив их, они повесили на сомкнутые суставы драгоценные цепочки.

Он махнул рукой, отпуская их, и они с поклонами исчезли в тенях, из которых явились.

Сангвиний прошел мимо неподвижных защитников Геры — инвитских стражей, благороднейших из воинов Жиллимана. Космодесантников можно было принять за статуи, и знамена в их руках, развевающиеся на ветру, казались более живыми, чем сами легионеры. Мимо пробежала когорта Преценталианской Гвардии, резко отсалютовав ему, не сбиваясь с идеально четкого шага. Сангвиний в ответный жест вложил столько уважения, сколько мог, и скрыл недовольство за торжественным выражением лица. Империя Жиллимана была поистине огромна, но при этом являлась лишь частью куда большего целого, и четкие границы Империума Секундус давили на него, словно стенки кукольного домика. От того, что здесь нельзя было и шагу ступить, не наткнувшись на солдат брата, ощущение ловушки только усиливалось.

В этот час просителей на Приемной площади не было. Воинов Жиллимана здесь сменяла Сангвинарная Гвардия из легиона Кровавых Ангелов, и вместо синих статуй стояли золотые.

Площадь представляла собой широкий амфитеатр в середине крепости, и, на его взгляд, больше походила на арену, чем на присутственное место. Двери в его тронный комплекс находились в дальней стороне. Несмотря на свой рост, он чувствовал себя незначительным, пока пересекал ее.

Ощущение незначительности резко контрастировало с эмоциями, возникающими на ней в остальное время. Днем площадь усиливала клаустрофобию, которую он испытывал в роли императора. Сразу после создания Империума Секундус воины из всех легионов принялись требовать его внимания. Это прошло, когда расколотые легионы влились в разноцветные ряды армии: в конце концов, они были воинами и, когда шок от предательства прошел, принялись думать, как отомстить. Но место легионеров заняли смертные люди со всей империи Жиллимана. Государственные дела поглощали целиком, и им было все равно, номинальный правитель перед ними или нет. Сангвиний даже не представлял, как Робауту удается управлять такой обширной коллекцией миров, не выходя из себя каждые десять минут. Когда площадь была заполнена, она действительно казалась совсем небольшой.

Не все просители приходили по делу, некоторые просто хотели взглянуть на Сангвиния. Эти паломники тревожили его, но число их росло с каждым днем. Они страстно любили своего божественного ангела-императора и рассказывали про него истории, на фоне которых правда меркла. Ходили слухи, что растет культ, в котором его почитают как бога. Это пугающее повторение Лоргаровой ереси было даже сильнее из-за страха, что Терра пала от руки Воителя. Теперь и Сангвиний столкнулся с неприятной необходимостью отрицать свою божественную природу.

Он был ангелом лишь с виду. Он не был богом.

Все позвоночные организмы на Терре были тетраподами — имели строго четыре конечности. У него было шесть. Он сильно сомневался, что к нему относились бы с таким почтением, имей он дополнительную пару рук вместо крыльев. Ни у одного из его братьев не было лишних конечностей или чего-либо подобного. Восхищаться четырехруким императором было бы сложно.

У всех примархов были свои особенности: похожий сверхчеловеческий организм, но уникальный набор многочисленных талантов, которыми наделил их отец. Некоторые имели физические странности, но почти все были получены не от отца: руки Ферруса, отсутствующий глаз у Магнуса, угольно-черная кожа Вулкана, варварские импланты Ангрона. Возможно, в его случае было то же самое, и крылья ему дал кто-то другой? Он знал, что это не божественный дар, и всегда боялся, что причина их появления лежит совсем в иной стороне, а после Сигнуса эти страхи только усилились.