Фехтовальщица

Смородина Татьяна

— И вы туда же, Жанна? Наш король слишком благочестив, чтобы претендовать на славу Генриха Третьего.

— Но король… он ревнует вас.

— Конечно! Разве не может быть ревности в простой дружбе?

— А что у вас было с Элоизой под лестницей?

— Мы играли в карты на раздевание.

— И все?

— Вы действительно хотите знать, что было дальше?

— Не хочу.

Женька помолчала, глядя в сторону окна, за которым начинали сгущаться сумерки, потом спросила:

— Где там ваш ужин, сударь?

Я есть хочу.

История отношений де Шале с королем и с Элоизой так же, как и история его отношений с Валери, оставалась для фехтовальщицы не ясной, но она не стала ловить в этой темной комнате черную кошку. Она понимала, что цвет этой кошки ей был уже не важен.

Цезарь принес ужин, и оба его участника устроились прямо на полу, бросив на него шелковое покрывало с кровати. Во время ужина Генрих продолжил рассказывать о своей жизни в родительском доме, о страхах детства и опасных шалостях юности. Женька, в свою очередь, похвасталась своими успехами в классе фехтования и проектом «Божья птичка».

— А откуда у тебя деньги? Ты кого-нибудь ограбила? — спросил де Шале.

— Дядюшку.

Фехтовальщица, не жалея красок, рассказала, как посетила родственников. Генрих посмеялся, но когда она снова упомянула о занятиях фехтованием, нахмурился.

— Я не хочу, чтобы ты ездила к де Санду.

— Я езжу не к де Санду, а в класс фехтования.

— Который состоит из дюжины здоровых парней, — не ушел дальше де Санда в своих подозрениях, де Шале.

— Я там тоже не девочка.

— Вот именно! Тебе уже пора быть со мной!

— Я и так с тобой, но я не брошу фехтование.

— Жанна!

— А если ты будешь против, я брошу тебя!

— Только попробуй!

Генрих рассердился, в глазах его сверкнул дикий огонек… Он отбросил в сторону серебряный бокал, схватил Женьку за руку и подтянул к себе.

— Рана, рана! Мне больно! — вскрикнула девушка.

— У меня тоже рана!

Завязалась борьба, через минуту неотвратимо переросшая в шальные объятия. Затрещала ткань нового камзола… Еще минута, и фехтовальщица уже ничего не хотела знать, кроме нарастающего беспредела требовательных рук, рвущих на ней застежки ее мужского костюма…

Утром Женька проснулась от какого-то вкрадчивого движения возле кровати, на которую она забралась вместе с Генрихом, когда на полу стало холодно. Женька открыла глаза и увидела над собой госпожу де Шале. На лице женщины была улыбка.

— Так вы, оказывается, девушка? — обрадовавшись, видимо, именно этому, спросила она.

— Да, то есть… не совсем…

Женька подтянула на голую грудь одеяло и посмотрела на Генриха, который мирно посапывал рядом, устав за ночь доказывать ей, что только с ним она будет счастлива.

— Не надо смущаться, милая, — сделала легкий, как порхание бабочки, жест госпожа де Шале. — Я уже показала вас мужу.

— Да?..

И что он сказал?

— Сказал, что ждет вас обоих к завтраку.

— А сколько сейчас времени?

— Девять. Будите Генриха и вставайте. Я пришлю вам горничную. Она поможет вам одеться, причешет, хотя… хотя волосы ваши коротки для девушки.

— Пусть принесет ковш воды и полотенце. И еще пуговицы. Нужно пришить пуговицы к камзолу.

— Я хотела дать вам платье. Вы, кажется, одной фигуры с Катрин.

— Нет, я надену свой костюм.

— Но это… это неприлично.

— Тогда я не буду завтракать.

— Нужно спросить у мужа.

Когда матушка ушла, фехтовальщица вздохнула и посмотрела в узорчатый полог над головой. Она опоздала на занятие, и теперь де Санд непременно выставит ей очередной счет. Впрочем, ее беспокоило не столько наказание, сколько собственное нахождение здесь, в этой теплой, почти семейной постели, а не на тернистой фехтовальной дорожке, и самое страшное было в том, что она испытывала при этом некое, ранее незнакомое ей странное блаженство, ей даже не хотелось вставать.

Вошла угловатая девушка с ковшом воды и полотенцем. Она передала, что господин де Шале разрешил ей спуститься к завтраку в мужской одежде.

— Хорошо. Иди, — махнула рукой Женька.

— Надо помочь вам, госпожа?

— Я сама, а ты, как тебя?

— Нинон.

— Ты, Нинон, пришей пуговицы к моему камзолу. Вон они там, валяются на полу.

Нинон подобрала камзол, пуговицы и ушла. Женька посмотрела на Генриха. Тот спал тихо, как ребенок. Черты лица его расправились и казались чистыми. Женька провела пальцем по его носу. Фаворит короля поморщился и проснулся.

— Ты не убежала? — удивился он.

— Не успела. Меня поймала твоя матушка.

— А, моя добрая старая пройдоха! Что она сказала?

— Сказала, что показала меня батюшке, и он ждет нас к завтраку.

— Отлично!

— Что мы скажем внизу?

— Скажем все, как есть.

— Будет шум, Генрих.

— Посмотрим.

К завтраку маркиз и фехтовальщица спустились, вполне владея собой, но зато теперь весьма нервничали те, к кому они присоединились. Лучше всех выглядела, пожалуй, только матушка. Она снова улыбнулась Женьке и сказала:

— Теперь, мы думаем, нам нужно снова познакомиться, не так ли? Сын, представь нам эту девушку. Она дворянка?

— Да. Ее имя Жанна де Бежар. Это она подрезала ухо де Жуа, матушка, и это ее хотел арестовать король.

За столом и так была тишина, но после слов Генриха она стала просто звенящей. Приостановились, разносившие блюда, слуги. Все посмотрели на хозяина дома. Де Шале-старший помолчал, а потом кивнул и предложил Женьке сесть.

— А что значит «хотел»? — спросил он. — Приказ о вашем аресте отменен?