Фехтовальщица
Шрифт:
— Вопросы будут по делу господина Дервиля, ваша честь?
— Сейчас вы сказали лишнее, сударыня. Вы не должны впредь сами задавать вопросы суду.
— А почему этот суд не идет открыто, ваша честь?
Судья посмотрел на девушку поверх очков, выдерживая значительную паузу, но ответил:
— Мы уже опросили по делу о попытке побега самого господина Дервиля и свидетелей, которых предоставил нам господин де Брук. Дело представляется нам совершенно ясным и вопросы, предназначенные для вас, задаются только для протокола.
— Как ясным? Разве оно ясное?
— Сударыня!
— Да,
— Первое. Вы собирались совершить побег из Бастилии в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое ноября тысяча шестьсот двадцать четвертого года?
— Нет, ваша честь.
— Нет?.. Тогда спрошу иначе. Вы собирались совершить побег из заключения?
— Нет, ваша честь.
— Хорошо. Запишите это, секретарь. Другой вопрос. Что вы делали на стене Бастилии ночью пятнадцатого ноября тысяча шестьсот двадцать четвертого года, сударыня?
— Я… мне стало плохо, и господин Дервиль вывел меня на воздух.
— Это неслыханное нарушение тюремного содержания, сударыня. Вы знали об этом?
— Да, ваша честь.
— Это правда, что вы пользовались особым влиянием на господина Дервиля, сударыня? Мы знаем от свидетелей, что он во многом потакал вам.
— Да, он сочувствовал мне.
— Он желал вас?
— Это не относится к делу, ваша честь.
— Очень даже относится, сударыня. Именно влюбленность господина Дервиля заставила его пренебречь своим долгом, семьей и жизнью. Он собирался помочь вам бежать, и сам хотел уехать вместе с вами.
— Это вам тоже сообщили свидетели?
— Это сообщил нам сам господин Дервиль.
— Что?..
Женька обернулась на скамью, где продолжал лежать безмолвный комендант, и скользнула по бурым пятнам на тряпке, прикрывающей его ноги. Она вспомнила Грегуара Форгерона с его новой моделью «испанского сапога» и сжала губы.
— Господин Дервиль, — продолжил судья, — нашел разумным облегчить свою душу признанием и сообщил суду, что собирался помочь вам бежать. Он сказал, что принес для этого веревку, по которой вы должны были спуститься вниз.
— Веревку принес господин де Брук! — воскликнула фехтовальщица.
— Вы хотите сказать, что господин де Брук тоже причастен к попытке вашего побега?
— Еще как причастен! Он нарочно подбросил веревку, чтобы убрать господина Дервиля и занять его место!
— У вас есть свидетели этому?
— Нет, но это и так понятно!
— А нам понятно, что это господин Дервиль своими действиями сам подвел вас к мысли о побеге, и не сегодня, так завтра это бы случилось. Ведь так, сударыня?
Судья смотрел на девушку сквозь толстые стекла своих очков, как сквозь лупу, и она не сдержалась:
— Да! Да! Да! Я хотела бежать, и буду хотеть этого! Что в этом странного?
— Ничего. Это довольно часто приходит в голову узникам, поэтому вы здесь и поэтому отвечаете на мои вопросы, сударыня.
— И что вы теперь со мной сделаете?
— Теперь вы вернетесь в Бастилию. Процесс по вашему делу начнется в понедельник. Он будет открытым, как вы хотели.
— А господин Дервиль?
— Приговор по делу господина Дервиля будет вынесен сегодня. Уведите маркизу де Шале,
— Но у меня есть вопросы, ваша честь! — не успокаивалась фехтовальщица.
— Не заставляйте охрану прибегать к насилию, сударыня.
— Это несправедливо! Это я, все я! Я хотела бежать! Господин Дервиль не виноват! Он хороший, добрый человек! Он не хотел! Он не виноват! Что вы делаете? Так нельзя!
В порыве отчаяния Женька стала выкрикивать совершенно нелепые фразы. Она понимала, что они бесполезны и смешны, отчего опять срывалась и несла полную чепуху. Солдаты по знаку торжествующего де Брука схватили ее за локти и повели в экипаж. Там она успокоилась и замолчала, но лишь для того, чтобы не доставлять де Бруку, усевшемуся напротив, удовольствия наслаждаться ее истерикой.
В Бастилии ей развязали руки, вернули в камеру и оставили одну думать над тем, что произошло. Женька прекрасно понимала, что произошло нечто непоправимое, как в тот день, когда к де Санду ввалился с окровавленным де Зенкуром бедняга д’Ангре, и что опять в этом страшном «нечто» одну из главных ролей сыграла она сама.
Чтобы не думать об этом, фехтовальщица целый день заставляла себя двигаться от занятия к занятию, которые могла найти в камере — то она составляла из ниток дикие узоры в пяльцах, то отжималась от края кровати, то считала шаги охранников… К вечеру Женька не выдержала, упала на кровать и заплакала. В своем отчаянии девушка уже была близка даже к тому, чтобы оборвать те невидимые нити, на которых сейчас раскачивалась ее трудная фехтовальная жизнь. Она вскочила, схватила ножнички и стала думать, как быстрее и вернее вспороть кожу на запястье, но тускло блеснувший в свете луны металл напомнил ей о другом лезвии. «Нет, это поражение!.. Позорное поражение! — остановилась фехтовальщица. — Это не моя смерть… Погодите, профессор, мы еще поборемся!»
Женька потрогала концы ножниц, которые не догадался забрать у нее при обыске де Брук, и прикинула на глаз их длину. «Вряд ли они достанут до сердца, а вот горло… — прищурилась, будто прицелилась, она. — Не профессионально, господин де Брук… не профессионально…» Девушка удовлетворенно улыбнулась и спрятала это маленькое оружие за корсаж. После этого она успокоилась, завернулась в одеяло и попыталась уснуть. День выдался мучительный, и ей это удалось.
12 часть. Решение о реконструкции
Трудная почва
Утром фехтовальщицу разбудил де Брук. Он велел встать и следовать за ним.
— Куда?
— В другую камеру.
— Почему в другую?
— Приказ короля. У вас будут новые условия.
Женька хотела забрать с собой одеяло де Монжа, но де Брук приказал оставить его на месте, как и вышивку, которую принес ей Дервиль.
— Почему? — не поняла девушка.
— Приказ короля, — сухо повторил офицер. — Выходите, иначе вас выведут силой.
На этот раз Женьку не обыскивали. Она взяла плащ и направилась за де Бруком, невольно прикоснувшись пальцами к корсажу, за которым были спрятаны ножницы.