Фигляр
Шрифт:
Пак Чон-хо сидит в кресле, его взгляд недоверчиво устремлён на Дон Ку-сона, который только что замолчал, прервав свой рассказ. Ку-сон смотрит куда-то в сторону залива, его лицо непроницаемо, мысли явно витают где-то далеко, за пределами этой террасы. Чон-хо качает головой, воспользовавшись паузой, и в его голосе появляется недовольство, смешанное с раздражением. Он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, и смотрит на Ку-сона с укором.
Пак Чон-хо (с лёгким сарказмом):
— Ку-сон, ты что, насмехаешься надо мной? Это что, какая-то японская тямбара?
Он откидывается обратно в кресло, его тон становится резче, а слова вырываются с нарастающим негодованием.
Пак
— Какие самураи? Какая величественная дама с ребёнком? Ты серьёзно думаешь, что я поверю в эти дурацкие байки? Я не позволю тебе морочить мне голову такими сказками!
Чон-хо хмурится, его пальцы сжимают подлокотник кресла, а взгляд становится острым, словно он пытается пробиться сквозь спокойствие Ку-сона и найти в нём хоть намёк на шутку. Ку-сон остаётся неподвижен, его глаза всё ещё устремлены к заливу, где огни дрожат в воде, будто отражая тот далёкий день, о котором он говорил. Он не реагирует на выпад Чон-хо, погружённый в свои мысли, и тишина между ними становится тяжёлой, почти осязаемой, нарушаемой лишь слабым гулом порта и шорохом ветра.
ПОРТ ПУСАН. 19… ГОД. (ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА ДОН КУ-СОНА)
От встречающих японцев вперёд выступил самый представительный из самураев — высокий, с широкими плечами и строгим лицом, на котором выделялись глубокие морщины. Его кимоно было тёмно-серым, с тонкой вышивкой в виде журавлей, а за поясом традиционные два меча.
Он приблизился к кольцу воинов-охранников, но те сомкнулись перед ним, не пропуская дальше. Остановившись в шаге от них, он заговорил, обращаясь к сидящей даме. Она оставалась неподвижной, её лицо выражало спокойствие, граничащее с равнодушием. Сначала его голос звучал мягко, с убеждающими интонациями, словно он предлагал сделку. Не получив никакой реакции, он повысил тон, переходя к настойчивым, почти требовательным ноткам. Но дама даже не шевельнулась, её взгляд оставался бесстрастным. Когда же в его речи зазвучали угрожающие мотивы, воздух прорезал резкий свист стали. В мгновение ока голова самурая отделилась от тела, рухнув на пирс с глухим стуком. Его тело постояло пару мгновений, словно не осознавая утраты, затем осело на колени и завалилось на бок, фонтанируя струями алой крови.
Произошедшее было столь неожиданным, что все замерли. Тишину разорвал воинственный клич самураев, и они, как единый организм, бросились в атаку. Их мечи сверкнули в сумеречном свете, отражая последние отблески дня.
Теперь стало понятно построение воинов-охранников. Они разделились на пять троек. Тройки начали вращение, двигаясь по кругу прикрывая друг друга. Словно циркулярные пилы, их клинки сливались в сплошной вихрь стали, буквально скашивая нападающих. Кровь брызгала на бетон, стоны умирающих смешивались с лязгом металла. Командиры, стоявшие чуть позади, срубали тех, кто сумел прорваться мимо этого хоровода смерти, их движения были точны и молниеносны.
Сидящая дама и служанки за её спиной никак не реагировали на начавшееся побоище. Женщина оставалась неподвижной, её лицо сохраняло величественное спокойствие, словно происходящее вокруг было лишь шумом ветра. Это было так впечатляюще, что Канг Сонг-вон, наблюдавший из засады, восхищённо выругался, его голос дрогнул от смеси восхищения и любопытства.
Нападающие, осознав, что проигрывают защитникам в мастерстве и тактике, решились на отчаянный шаг. Они бросились в самоубийственную атаку, пытаясь задавить непрерывно перемещающихся воинов массой тел, лишив их оперативного простора. Такое самопожертвование начало приносить
Выждав момент в бой вступили оставленные без внимания «монахи». Скинув свои балахоны, они обнажили под ними чёрные одежды и, вооружённые каждый двумя кинжалами, атаковали нападающих с тыла. Их движения были стремительны и точны, словно у теней, выныривающих из сумрака. Чаша весов вновь качнулась — теперь в сторону защитников. Причина, толкнувшая стороны на это кровопролитие, явно была более чем весомой. Преданность каждого сражающегося своему лагерю превосходила инстинкт самосохранения. Никто не отступал, не просил пощады. Люди с беспримерной самоотдачей убивали себе подобных и гибли сами. На мгновение силы сторон уравновесились, бой превратился в хаотичную мясорубку.
И тут по сражающимся, не разбирая кто есть кто, со стороны ржавого дока хлестнула пулемётная очередь. Пулемётчик бил что называется «на расплав ствола», длинные трассы пуль прорезали воздух, оставляя за собой дымные полосы. Случившееся было настолько неожиданным, что впервые за всё время битвы со стороны убивающих друг друга раздались крики ярости и проклятия. Бесстрашие этих бойцов поражало — поколения воинов, должно быть, текли в их жилах. Они бросились в сторону пулемёта, не обращая внимания на смерть, что косила их ряды.
Едва пули заплясали по бетону пирса, служанки мгновенно выстроились стеной перед сидящей дамой, прикрыв её непонятно откуда взявшимися веерами и зонтиками. Этот поступок был одновременно мужественным и бесполезным. Пулемётная очередь это не брошенный кинжал или сюрикен. Тяжёлые пули прошивали тела насквозь, вырывая клочки плоти и ткани. Их хрупкие фигуры падали одна за другой, но ни одна не дрогнула, защищая свою госпожу до последнего вздоха.
ПУСАН. ТЕРРАСА АДМИНИСТРАТИВНОГО ЗДАНИЯ DAEWON FISHERIES. НОЧЬ.
Дон Ку-сон замолчал. Вновь потянулся за соджу и наполнил обе рюмки.
Пак Чон-хо ошеломлённо молчал, переваривая только что услышанное.
Дон Ку-сон отсалютовал Чон-хо своей рюмкой и молча опрокинул содержимое в рот. Чон-хо автоматически повторил его жест.
Оба сидели молча, смотря друг другу в глаза.
Пак Чон-хо (скорее утверждаясь, чем спрашивая):
— Она выжила…
Глава 22
СЕУЛ. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТСКИЙ ГОСПИТАЛЬ. ГЛАВНЫЙ ВХОД. НОЧЬ.
Ночь над Сеульским университетским госпиталем свежа и прохладна. Влажный асфальт после недавнего дождя блестит под светом фонарей. Лужи на стоянке отражают жёлтые блики света. Широкое крыльцо центрального входа освещено мягким светом, а в воздухе витает запах мокрой земли, смешанный с лёгким ароматом лекарств.
Чон Со-мин, Ким Хе-вон и Канг Ин-хо стоят на крыльце. Ин-хо, только что снявший премиальный шлем Shoei, держит его в одной руке, другой поправляет волосы, глядя на девушек с лёгкой насмешкой. Хе-вон всё ещё вытирает слёзы с лица, её плечи чуть дрожат от пережитых эмоций, но улыбка уже играет на губах. Со-мин скрестила руки на груди, её лицо выражает смесь облегчения и любопытства.