Гамильтон
Шрифт:
Девушка обхватила наши ноги - мои и неизвестного вампира. Я принадлежала линии Белль Морт. Я знала, как унять боль. Я знала, как вернуть их, сделать их снова своими.
Я подняла лицо к сероглазому вампиру. Он наклонился ко мне, и я, взяв его лицо в ладони, приподнялась на цыпочки. Его рот нашел мои губы, и мы поцеловались. Губы его были сухими, нервными, напуганными, но я сумела сделать то, что раньше никогда мне не удавалось: смогла вызвать толику ardeur’a. Теперь-то я поняла, словно на меня внезапно снизошло озарение, что ardeur’у вовсе не обязательно быть океаном. Достаточно одной капли, чтобы только смочить губы. И я передала ему
Я отбила их поцелуем, прикосновением. Они скатывались со скамеек, а я шла между ними. Дамиан и Натаниэль помогали мне, продвигаясь через толпу, прикасаясь и целуя прихожан. Ardeur обрел мягкость, какой я никогда раньше в нем не чувствовала.
Сила Коломбины потухла, смытая волной доброты. Волной прикосновений и целомудренных поцелуев. Волной, предлагавшей помощь. Мы спасем вас. Мы заберем вашу боль. Коломбине стоило бы помнить, что эти люди отдали все, что имели, все, чем они были, чтобы о них позаботились, чтобы помогли утихомирить их боль. Эту приманку используют любые культы - обещание любящей семьи; то, что люди считают любовью. Но любовь - это вовсе не отсутствие боли, это рука помощи, протянутая в тот момент, когда ты переживаешь эту боль.
Коломбина растерянно вскрикнула и нарушила договор. Она потянулась к Джованни. Я почувствовала, как она прикоснулась к нему. Не рукой, а силой. Силой, которую мы отталкивали, и сила это внезапно сделала резкий рывок. Ощущение такое, будто над нами поднялась огромная приливная волна. Я повернулась и посмотрела в ту сторону, будто это можно было увидеть глазами, но, разумеется, ничего не увидела. А потом это «ничего» ударило. И это было, как стоять в середине огненного вихря. Каждый вздох означал агонию и смерть, но дышать было необходимо. Сила скользнула вниз по моему горлу, и мне захотелось закричать, но воздуха не хватало. Не осталось ничего, кроме боли.
Сквозь эту боль прозвучал голос.
– Я заставлю боль прекратиться. Подчинись, и боль уйдет.
Этому голосу я ответила несогласным воплем, но такой тип боли рано или поздно способен сломать. Рано или поздно, ты просто скажешь «да», «да что угодно», только бы она прекратилась.
Я смутно чувствовала шершавость ковра на полу подо мной. Я знала, что корчусь на нем от боли, но все остальные ощущения съедала боль. Зрение затуманилось, показывая мне лишь смазанные, отрывочные образы, словно боль застилала глаза. Чьи-то руки пытались удержать мое тело на месте, но оно не могло лежать смирно. Для этого ему было слишком больно.
Голос в моем сознании произнес:
– Отпусти, и тебе станет хорошо. Просто отпусти. Смирись… Они тебе никто; отдай их мне, Анита. Отпусти их.
Я уже даже не понимала, о ком она говорит. Не осталось ничего, кроме боли, но какая-то
Чьи-то руки удерживали меня, и их было достаточно много, чтобы почувствовать. Руки были крепкими и реальными, и казались лучиком маяка в море боли. Я чувствовала эти руки, чувствовала их реальность. А значит… Свет, обжигающий свет, солнечные лучи слепили мне глаза, и я горела.
Я закричала, но тут что-то накрыло мои губы. Поцелуй… и в этом поцелуе чувствовался сладкий, мускусный привкус леопарда. Мой собственный леопард встрепенулся, почуяв этот запах. Солнце теплое и хорошее, оно вовсе не обжигает. Я воспряла вместе со зверем Мики, и два черных, покрытых шерстью создания закружились в танце, поднимаясь наверх, к свету. Боль ушла, едва я вспомнила о мехе и когтях, зубах и мясе. Я вовсе не была вампиром. Меня она не могла сжечь. Ее сила действовала только на мертвых. Мне напомнили, что я, в отличие от них, очень даже жива.
Я заморгала в лицо Мики, нависавшее в нескольких сантиметрах от моего. Он лежал на мне, обхватив мое лицо руками. Я не могла повернуть головы, чтобы увидеть, кто прижимал мои руки и ноги к полу, но рук было очень много. Я чувствовала волка, гиену и человека. Прежде, чем посмотреть на тех, кто меня держал, я принюхалась. Мика пристально изучал мое лицо своими леопардовыми глазами.
– Анита?
– позвал он, и в интонации его был вопрос.
– Я здесь, - прошептала я.
Тогда Мика сполз с меня, и я увидела Эдуарда, сидевшего на моей правой руки. Олаф держал правую ногу, Ремус - левую. Левую руку держал Грэхем. Я повернулась к ним и сказала:
– Можете уже отпустить меня.
– Пока нет, - произнес Эдуард. Тут я увидела, что он удерживал одну мою руку весом всего своего тела. Интересно, сколько ему потребовалось усилий, чтобы держать меня?
– Казалось, что ты вот-вот перекинешься, - сообщил Ремус слева.
– Если на очереди еще какой-то зверь, то нам не стоит тебя отпускать, - сказал Олаф. Здоровый мужик, размером с Грэхема в звериной форме, был настроен весьма серьезно. Наверное, даже Олафа впечатлила моя физическая сила. Что же я тут натворила?
Мне хотелось поспорить, но выражения окружавших меня лиц казались напуганными, или, по крайней мере, впечатленными. Причем в отрицательном смысле. Что бы я ни сказала, положения дел это не исправит, но мне все равно не нравилось лежать на полу в орлиной позе, когда меня держат беспомощной прямо в середине сражения.
– Наши слуги сразились, Жан-Клод, и мой все еще стоит на ногах.
– Но выиграла ma petite, Коломбина. Она сумела противостоять силе Джованни. Несмотря на всю причиненную ей боль, она не позволила тебе отнять у нее вампиров. Они все еще мои. Ты не можешь кормиться от них, как планировала.
Я смогла повернуть голову так, чтобы увидеть Жан-Клода на сцене, но Колумбина была вне поля зрения, я слышала только ее голос. Мне необходимо стоять рядом с ним. У меня возникло нехорошее предчувствие. Оно словно повисло в воздухе.
– Кое-кто выступил вне очереди, - произнесла Коломбина.
– Я почувствовал твою силу, Коломбина, почувствовал, как она связывает их в огромное пламя, призванное накормить твою силу. Мне не нужны намеки, чтобы понять, что ты собиралась сделать. Ты можешь захватить остальных вампиров и создать из их сил одно огромное оружие.