Garaf
Шрифт:
— Не расскажет никто и никому, — послышался повелительный девичий голос.
Мэлет стояла на пороге. Фередир поднялся; они с Эйнором склонились. Гарав остался сидеть. Эльфийка подошла к нему, посмотрела на спину, забрала у Фередира льняной лоскут и сильно провела по спине мальчишки. Гарав, онемев от боли, запрокинулся… и обмяк. По спине разлилась мягкая прохлада и растворила эту пронзительную боль, проникшую было до самого позвоночника. Эльфийка, продолжая водить лоскутом по иссеченной спине мальчика, гневно посмотрела на Эйнора — ноздри тонкого носа раздулись и отвердели.
— Я иногда сомневаюсь,
Почему ты решил, рыцарь Эйнор, что можешь платить за мой дом? И с чего взял, что ему нанесена обида?
Она говорила жёстко и твёрдо. Но голос Эйнора был не менее жёсток:
— Позволь мне решать, дочь Глорфиндэйла, об обидах дома твоего отца и паскудстве моего оруженосца. Это не женское дело. А вам не быть вместе, как не быть вместе воде ручья и дубу, что растёт на берегу. Мы уедем через час. А перед этим…
— Ты скажешь мастеру Элронду, что вы торопитесь в Зимру, тем более — что это правда, — отрезала Мэлет. Гарав поймал её руку обеими своими и прижался к ней щекой. С Эйнора он не сводил глаз.
— Вы хотите меня же заставить чувствовать себя виноватым? — спросил Эйнор зло. Фередир, окаменевший у стены, издал невнятный звук — на его лице мешались любовь к рыцарю и жалость к Гараву.
— Вот уж нет, — искренне сказал Гарав. — Какая вина? Это жизнь.
— Объяснил, — вздохнул Эйнор. — Как всё просто и легко объяснил. Право слово, я бы хотел побывать в твоей земле! Страна мудрецов!
— Тебе бы там не понравилось, — сказал Гарав неожиданно угрюмо.
* * *
Если эльфы и были удивлены желанием людей покинуть Имладрис и ехать к бродам, за которыми ждёт неподалёку армия Ангмара — они никак этого не показали. Продукты в дорогу, корм для коней и даже золотые монеты, переданные Эйнору — всё было как обычные сборы в дорогу друзей и союзников.
Спина у Гарава не то чтобы зажила, но не беспокоила. Он делал какие–то дела, седлал Фиона, потом — Хсана… и сам себе удивлялся — неужели он вот сейчас уедет? Неужели это возможно — сейчас уехать? Это не сон, не глупая сказка, не бред? Сейчас кончатся эти два дня счастья? Ему вдруг захотелось закричать и вцепиться в колонну, в коновязь, в косяк конюшни… На пришедших провожать эльфов смотреть не хотелось — Гарав немного оттаял когда увидел среди них мальчишек, которые прыгали с тарзанки. Они дружно помахали Гараву, а потом один из них подошёл к оруженосцу и — Гарав узнал одного из строителей песчаного замка — подал ему свёрнутый в трубку лист плотной бумаги. Гарав развернул — и улыбнулся: как живой, он сидел на дереве и налаживал тарзанку, а снизу глазели эльфийские пацаны. Поразительно живой рисунок окружала выписанная золотом и чернью виньетка орнамента.
— Это тебе, — сказал эльфёнок. — Мы сделали ещё две… тарзанки, — он старательно выговорил слово, — одну для девочек на другом пляже. Приезжай в Имладрис, человек — мы будем рады тебе, даже когда ты повзрослеешь.
— Спасибо, — кивнул Гарав.
Элронд пришёл провожать тоже — один, пеший и уже к самым воротам. Видимо, он говорил с Эйнором до этого, потому что сказал — будто в продолжение разговора:
— Так ты уверен, что не стоит посылать с тобой конных? Вам ехать по землям Рудаура, пусть и
— Нет, мастер Элронд, — покачал головой Эйнор, перехватывая конский повод. — Нет особой опасности, а тебе скоро может понадобиться каждое копьё. Благодарим тебя за гостеприимство.
— Вы принесли недобрые вести — но эти вести, может быть, спасли Имладрис, — сказал Элронд. — Пусть будет прямой и быстрой ваша дорога.
Оба оруженосца промолчали. Фередир — потому что явно горел нетерпением ехать. А Гарав… что ж Гарав…
* * *
Они проехали около двух лиг. В полнейшем молчании. Ни разу не оглянулся Гарав. Не позволил себе. Ехал и почему–то представлял, как вернётся через тридцать лет — уже немолодым… а Мэлет… что ж Мэлет? Она не изменится…
Потом он стал думать про своего сына… или дочь? Мысль была чудной. Странной. Это со смехом сопротивлялся удивлённый Пашка. А Гарав просто принял эту мысль. Нет, он приедет в Имладрис раньше. Не через тридцать лет. Через восемь. Обязательно. Проверить, кто родился и вырос… и сказать Глорфиндэйлу: «Я забираю его!» — если это будет сын. И пусть попробует не отдать.
А восемь лет — не видеть Мэлет?
Предстоящие годы превратились в чёрный холодный колодец. Интересно, подумал Гарав, не так ли смотрит в своё будущее Король–Чародей? От этой мысли стало жутковато. Но развернуть её в полномасштабное самоистязание Гарав не успел.
Ехавший первым Эйнор остановил коня.
Гэндальф сидел на плоском камне и читал растрёпанный свиток. Его конь — большущий, серый, как балахон хозяина — перегородил дорогу и смотрел на кардоланцев с возмущением старожила, которого попросили подвинуться какие–то мигранты. Из–под плаща Серого Странника торчал длинный меч. Рядом стоял всё тот же посох с надетой шляпой.
— Одну минутку, две строки, — замтеил Гэндальф, не поднимая головы. Эйнор переглянулся с догнавшими его оруженосцами. Гэндальф между тем хмыкнул, свернул свиток, ловким прыжком взлетел в седло и нетерпеливо заявил, подхватывая посох и шляпу: — Мы едем или нет?
— Мы — да, — согласился Эйнор, подъезжая к нему. — А ты едешь с нами, Серый Странник?
— Нам просто по пути, — отрезал Гэндальф. — Ровно до того места, где я решу, что наши пути расходятся… Кстати, Гарав, я так и не имел удовольствия послушать, как ты поёшь.
— У меян нет настроения, — буркнул Гарав. Брови Гэндальфа приподняли шляпу.
— Но тогда петь придётся мне, — почти жалобно сказал он, дряхлея в седле до такой степени, что Фередир сделал движение — поддержать старика под локоть. — Это будет тяжким испытанием для всех моих спутников… Неужели ты не можешь снизойти к моим сединам, юный оруженосец?! — лицо Серого Странника стало горестным.
Гарав сильно подозревал, что Гэндальф по обычаю гонит (помнится, он умел делать ВСЁ, а дряхлым временами нагло прикидывался). Но Эйнор на Гарава не смотрел, а Фередир смотрел выжидающе.
Мальчишка вздохнул. И махнул рукой:
— А! Ладно!
В Аласе, кормче «Три дуба»
Обжился Менестрель,
Была с ним медная труба
И медяков кошель,
В заплатах плащ
Кинжальчик в нем…
Зачем?
Когда–нибудь поймем.
Давал концерты за гроши,