Год Мамонта
Шрифт:
Нико выпил еще, после чего сознание провалилось в какую-то вязкую алкогольную дыру. Очнулся он через несколько часов и понял, что лежит голый рядом с Лукрецией, в кровати, в спальне.
— Проснулся наконец? — спросила голая Лукреция. — С добрым утром.
Нико скосил глаза на окно. Действительно, на улице было светло.
— Ты очень хороший любовник, — сказала Лукреция. — Но ты меня не любишь. Впрочем, ничего странного в этом нет. Меня никто не любит. Я привыкла, ты не волнуйся. Единственное, что я вызываю в особях,
Нико поцеловал ее в щеку.
— Нет, не так.
Нико перекатился на нее и поцеловал в губы.
— Да, так лучше. Вчера ты был как ненормальный, напился и два часа мне плел про какую-то свою школу драконоборцев, про тайные войны какие-то, и все остальное в таком духе. Сообщил, что вы пришли сюда завоевывать Вантит. И что ты позавчера убил дракона.
— Не я один, — скромно сказал Нико. — Мне мой друг помогал.
— Все только о себе, — сказала Лукреция. — В крайнем случае о друге. Никогда обо мне. Все как обычно.
— А ты не приготовишь ли нам завтрак? — спросил Нико.
— Вот, пожалуйста. Теперь я еще и завтрак должна готовить. А для меня кто когда-нибудь что-нибудь сделает? Все всегда делаю сама, и для всех, и все этим пользуются.
Но она все же ушла — вниз, держась за перила и хромая. Нико поднялся, поискал одежду, не нашел, и завернулся в простыню. Пригладив рукой волосы, он спустился по той же лестнице в столовую, сел в кресло, и стал ждать.
Лукреция появилась через четверть часа с подносом, на котором дымились омлеты и горячий напиток, по вкусу напоминающий журбу. На Лукреции был халат из зеленого шелка и скромное колье, красиво контрастирующее с очень смуглой ее кожей. На правом запястье красовался изящный браслет.
— Тебе нравятся мои руки? — спросила она, грациозно поворачивая кисть руки.
— Очень нравятся, — сказал он, чтобы сделать ей приятное. Руки как руки, подумал он. Не лучше и не хуже других.
— Слуги все поразъехались, — сказала Лукреция. — Они все меня ненавидели, и их пришлось отпустить. Повар тоже уехал. Теперь я готовлю еду сама, хоть и редко. Я много не ем.
Нико попробовал омлет и нашел его очень вкусным. Попробовал напиток, и тоже нашел вкусным. Лукреция прекрасно готовила.
— Надо бы прогуляться, — сказал Нико, запихивая в рот остатки омлета. — Проветриться надо.
— Уже уходишь? — спросила Лукреция, отвернувшись к окну. — Ну, иди.
— Я не ухожу. Я хочу погулять.
— Один, естественно.
— Один? Я думал, ты тоже захочешь прогуляться.
— Я-то может и захочу. Но мои любовники обычно меня стесняются и никуда со мной не ходят.
— Я тебя не стесняюсь, — сказал Нико.
— Я тебе не верю.
— Ну так пойдем?
— У тебя есть друзья?
— Есть.
— Ты меня с ними познакомишь?
— В этом городе у меня только один друг.
— Ну, я так и ожидала. Друзья есть, но в этом
— Нет, он тут, недалеко. Мы остановились тут в таверне.
— Теперь ты мне скажешь, что ты вообще не из этого города.
— Конечно нет. Я — настоящий нивериец, хоть и родился в Кникиче. Но Кникич так или иначе — ниверийская земля. Ниверия испокон веков владеет Кникичем.
— Не говори глупости. Я уверена, что ты живешь в этом городе.
— Посмотри на меня. Я похож на человека из этого города? Я — нивериец.
— Никогда о таких не слышала.
— Не выдумывай. Про Ниверию все знают.
— А я не знаю. Ты все врешь. Меня никто не любит.
— Я тебя люблю.
— Ой, только не ври. Не люблю, когда врут.
— Я правда тебя люблю.
— Ты меня сегодня же бросишь.
— Не брошу. Я тебя никогда не брошу.
Она с сомнением посмотрела на него, но он почувствовал, что ей приятно.
Лукреция постаралась одеться очень эффектно. Будь у Нико чуть больше интереса к таким вещам, он бы сразу оценил не очень элегантный, слегка вызывающий, но вполне привлекательный ее наряд. Черные волосы свои она уложила красиво и легко, с тщательной долей небрежности. Верхняя часть платья эффектно обтягивала вдруг оказавшиеся очень женственными формы, а нижняя, не кринолин, но уже и импозантнее, подчеркивала, чуть слишком, округлость бедер. Платье было до полу и скрывало платформу на одной из туфель. С этой платформой Лукреция почти не хромала.
— Тряпки я твои выбросила, — сказала Лукреция.
— Это зачем же, — запротестовал Нико.
— Очень грязные. Вот, выбирай.
Перед Нико открыли огромный шкаф, плотно набитый местной одеждой.
— Это мне от сбежавшего мужа досталось. Из моды ничего пока не вышло, он сбежал всего два месяца назад, — объяснила Лукреция. — Выберешь сам, или тебе помочь?
— Как хочешь, — сказал Нико, задумчиво щупая рубашки, дублеты, и камзолы. — А плаща нет?
— Плащей давно никто не носит. Может у тебя в Нигерии носят…
— В Ниверии.
— Да. А нормальные особи не носят. Ну как, нравится что-нибудь?
— Не очень, — сказал Нико. — Как-то все очень вульгарно. Ну, выбери мне что-нибудь.
— Так я и знала, — сказала Лукреция. — Меня всегда используют. Выбери ему. Сам не может. Поиграют, поиграют, и выбросят. Все особи сволочи, но мужчины особенно.
Но она все-таки выбрала ему и штаны, и чулки, и башмаки, и роскошную льняную рубашку, от которой любой астафский щеголь пришел бы в восторг, и которая не произвела на Нико впечатления. Камзол Нико облюбовал себе ярко-красный и ни за что не согласился бы на другой, и даже, наверное, ушел бы и хлопнул дверью, поскольку камзол ему действительно очень понравился, но, к счастью, красные камзолы как раз были в моде в то время в городе эльфов.