Год Мамонта

Романовский Владимир Дмитриевич

В гостиной основательно уже пьяный Нико буянил в одиночку, кидая столовые ножи в чей-то портрет на стене (густая темпера, покрытая матовым лаком) и промахиваясь. Ножи не втыкались в стену, но стукались плашмя и падали на пол. Очевидно, квалификация все еще не восстановилась.

Брант сел в кресло и отломил себе кусок паштета. Было очень вкусно. Он залил паштет вином, поставил кубок на стол, и замер.

Все очень просто. Тот жилистый с приплюснутым носом, в Кронине, слышал его имя. Эта баба была либо его подружкой, либо просто шпионкой. Жилистый ей все рассказал. Возможно, жилистый произвел расследование — а он явно был шпион, и явно профессионал —

и знал о Бранте больше, чем кто-либо. И рассказал этой дуре. Теперь она идет к жилистому. Приведет его сюда, возможно не одного. И его, Бранта, тут преспокойно ухлопают вместе с Нико. Не будь Нико рядом, он бы спрятался где-нибудь и посмотрел бы, чего будет. Но Нико был рядом.

Брант поспешно встал и подошел к окну. Пустая улица. Пока что пустая.

— Нико, — сказал он. — Сейчас мы отсюда уйдем, быстро и тихо. Завтра мы уедем на юг, к морю. Ты любишь море, Нико? Я — очень. Мы сменим имена. Ты больше не Нико, а я больше не Брант.

— Потрясающе, — сказал Нико, которому эта идея очень понравилась. Он встал, едва не опрокинув стол, подошел к Бранту, чтобы его обнять и поздравить, и упал. Брант поднял его и повел, шатающегося, к двери.

— Уй, — сказал Нико. — Я, кажется, изрядно пьян. Подожди.

Он отцепился от Бранта, выпрямился, глубоко вдохнул, и ударил себя с размаху кулаком в грудную клетку.

— Все, я трезвый, — сказал он.

— Идиот, — сказал Брант.

Он взял руку Нико и положил ее себе на плечо. Он не стал вытаскивать меч, поскольку меч от стрел не спасает. Они спустились по темной лестнице, вышли на улицу, и двинулись прочь от центра. В таверне остались принадлежности, уголь, холсты, эскизы, одежда — и черт с ним.

Все деньги были у Бранта с собой. Через три часа на противной и грязной окраине Брант отыскал противную и грязную таверну. Он нанял комнату и оставил Нико отсыпаться. Сам он решил побродить по улицам. Последний раз в столице. Проверив карманы, он обнаружил в одном из них клочок бумаги. Улица Весенних Роз. А? Ах да, женщина по имени Аврора всегда бывает дома по утрам, с семи до полудня. Может, не дразнить гусей и не идти? Но ведь он не сказал ей нет. А это почти равносильно обещанию придти. В приличном обществе.

А на юге, в гавани, стоят небось красивые суда, и старые злобные капитаны кричат страшными романтическими голосами — «Отдать швартовы! Лево руля, сука безмозглая, лево руля! Не напорись на риф, блядь!» — а в кабаках развратные красотки пьют пунш, или чего они там на юге пьют, и жеманно держат двумя пальцами жирные атасы, откусывая по малу и сразу проводя языком по передним зубам, чтобы на них ничего не оставалось. А по утрам ласковый бриз гладит пальмовые ветви. И пахнет тиной, йодом, водорослями, и вообще морем и прибоем. И можно выстроить живописную виллу на какой-нибудь совершенно безумной скале, о которую разбивается штормовая волна, и брызги оседают на перилах веранды, а веранду нужно так распланировать, чтобы ветер был не страшен — сидишь себе, пьешь неторопливо что-нибудь изящное, а кругом молнии, буря, а у тебя свеча на столе — и огонек даже не дрожит. Как бы это распланировать? Основание надо делать из камня, это понятно. Но, наверное, нужно поставить несколько двигающихся створок под разными углами, чтобы ветер в этом лабиринте терялся и немел. А от дома вниз к прибою и песку нужно будет выложить мраморную лесенку, петляющую.

Пока он все это обдумывал и даже делал расчеты в уме, Брант не заметил, что ноги уже принесли его в центр. Причем не куда надо, т. е. на Улицу Весенних Роз, ведь до утра оставалось еще

часа три, но к Храму Доброго Сердца. Он вдруг осознал, что так и не решился туда войти за все это время. А ведь думал об этом многие годы. Сейчас внутри никого нет кроме, возможно, священника. А приходить надо было вечером. А он вместо этого пошел за Нико на Улицу Плохих Мальчиков, поскольку человек слаб и глуп, и там напоролся на шпионку, почему ему и придется ехать теперь на юг одному. То есть, не одному, а с Нико. До чего же я все-таки мрачный, неуживчивый тип, подумал Брант. И, между прочим, дормер над фронтоном Храма совершенно лишний. Напутал чего-то старик Гор. Чего-то не учел.

У алтаря горело несколько свечей. Остальное помещение не освещалось. Почти ощупью пробрался Брант по центральному проходу и сел на переднюю скамью. Он просто посидит и подумает. И помолится. И помечтает.

Слева раздались шаги и средних лет человек в рясе до полу вышел на свет, щурясь на Бранта.

— Вам чего, сын мой? — спросил он не очень приветливо. — Шли бы вы спать.

— Вы невежливы, — заметил Брант. — А если я нуждаюсь в помощи Создателя, тогда что?

— Мы все в ней нуждаемся.

— А если я нуждаюсь в экстренной помощи и пришел ее просить сюда, в Храм?

— Сын ной, — сказал священник устало. — Пришедших просить Создателя о помощи видно издалека.

Помолчали.

— Вы пойдете домой, или будете тут торчать и не давать мне спать? Я сегодня ночую в Храме, моя очередь. И я бы с удовольствием поспал, тем более что утром мне проповедь читать, а я, когда не выспался, читаю проповеди бестолково и сумбурно.

— Никуда я не пойду, — отрезал Брант. — Выгнать вы меня не можете, не имеете права, как верующий.

— Н-да, — сказал священник неопределенно, садясь рядом.

— Вы давно здесь служите?

— Двадцать лет, сын мой.

— Вы хорошо знаете своих прихожан?

— Да.

— Сюда приходит одна девушка. То есть, сейчас она женщина.

— Вы уверены, что только одна?

— Я видел ее здесь семнадцать лет назад. И обещал увидеть еще раз.

— Семнадцать лет назад вам было лет пять, сын мой.

— Девять. А ей лет семнадцать. У нее еще брови такие.

— Какие? Впрочем, я знаю, какие. А вы, стало быть, отсутствовали семнадцать лет. Лицо мне ваше кого-то напоминает. Очень знакомое лицо.

— Никого оно вам не напоминает, и напоминать не может. Волосы у этой женщины каштановые. Глаза голубые. Конечности тонкие и длинные.

— Да я знаю, знаю.

— Что вы знаете?

— Знаю, о ком вы говорите.

— Она заходит сюда?

— Иногда.

— По определенным дням?

— Нет. Когда как.

— Днем? Вечером?

— И так, и сяк. — Священник почему-то улыбался. Что-то его забавляло.

— Вы знаете, как ее зовут? — спросил Брант.

— Еще бы. А вы?

— Нет. Скажете?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю, — сказал священник. — Не хочется. Вы из какого сословия?

— Какое это имеет значение?

— Для мирских, очевидно, большое, раз все они только об этом и заботятся. Так из какого?

— Смотря для кого и как.

— Благородных кровей, я думаю, но скрываете.

— Да, — сказал Брант. — Я воспитывался вместе с детьми слуг.

— О! — сказал священник. — Оказывается, я думал не в том направлении. Беда в том, что все мы сперва думаем не в том направлении, и в результате получается то, что мы видим. Дети слуг, семнадцать лет отсутствия, девять лет изначально. Сейчас, сейчас. Нет, не говорите, я сам вспомню. Змееныш? Бесенок? Тигренок? Медвежонок?