Год Мамонта
Шрифт:
— Именно. С предельной вежливостью, заметьте.
— Да, я заметила.
— Как вдруг, представьте, этот Брант, этот сопляк, к которому у меня нет дела, опрокидывает на меня стол!
— Вы шутите!
— Нисколько, уверяю вас! Я падаю и опешиваю. То есть, лежу опешенный. Как правильно?
— Не знаю, но продолжайте.
— Лежу опешивший, а тем временем этот наглый Брант, этот щенок, этот беспутный негодяй, кричит моему студенту, чтобы тот убегал!
— Какая дикость!
— Да, именно так я тогда и подумал. Мои стражники, а у меня их с собой
— Ах, так с вами все же были стражники?
— Милейшие люди, уверяю вас. Не то, чтобы там мухи или таракана, развратного студента не обидят.
— Да, любопытно.
— Мои стражники, вместо того, чтобы ловить студента, ловят этого Бранта!
— Глупо.
— Глупо, но ведь это Брант их запутал, это он виноват!
— Действительно, я не сообразила. Вы правы. Продолжайте.
— Так вот, кидаются они на него, а он выхватывает клинок, сражается, проявляя доблесть, и укладывает обоих.
— А что делаете в это время вы?
— А я лежу под столом.
— Делая попытки подняться, я надеюсь?
— Да, неимоверные, превозмогая адскую боль. У меня такой рубец на бедре от этого стола. Хотите покажу?
— Нет. Но продолжайте.
— Он их уложил, я встаю и хочу преподнести ему урок вежливости. Сопляку. Мальчишке. Проходимцу.
— Как благородно с вашей стороны!
— Да. А он — убегает!
— Какая неблагодарность! Какое неуважение к старшим.
— Через окно. Еще и окно разбил.
— Надо его выпороть.
— Вот поэтому-то я и остаюсь. Я не могу так это оставить. Найду и выпорю. И только после этого прибуду пред очи Фалкона, который меня заждался.
— Я совершенно с вами согласна, Хок. Мальчишку необходимо выпороть. Сколько ему лет?
— Лет двадцать пять, двадцать шесть.
— Не такой уж мальчишка.
— Да. Но ведет себя беспутно и развязно. Вообще молодежь нынче пошла — все им должны. Наглецы.
— Ох, не говорите, Хок. Такие все обманщики и звери!
— Да. Ну, что ж, до свидания, прекрасная Рита! Почти двадцать лет знаю я вас, а вы все такая же.
— Не льстите мне, Хок, я ведь и влюбиться в вас могу, и вам тогда не сдобровать.
— Да? Ну тогда не надо. Ну, до свидания.
— До свидания.
Перед самым трактиром Брант расправил на себе одежду, вытер пот со лба, кое-как разгладил волосы, поправил перевязь, и вошел внутрь как ни в чем не бывало. Пройдя к себе наверх и тщательно заперев дверь, он вынул из ножен меч и обтер клинок простыней. Внимательно исследовав себя в зеркале (во всех жилых помещениях были зеркала), он обнаружил всего лишь несколько мелких царапин и синяков. Ничего страшного. Правда, левое колено и бедро болели от удара об раму.
Трусом он себя никогда не считал. Что-то было в том жилистом, с приплюснутым носом и слегка оттопыренным ухом, человеке, что-то мистическое, против чего нельзя сражаться. Невозможно. Что?
Хорошо бы было убраться из города прямо сейчас, или, еще лучше, как только наступят сумерки. Но у Нико были те самые четыре или пять золотых, и Брант
Нико явился только к пяти утра, пьяный вдрызг, в рваной одежде, с синяком под глазом, глупо улыбающийся.
— Расскажу — не поверишь, — сказал он и уснул.
Брант поймал его, когда он падал лицом вперед, дотащил до кровати, уложил и накрыл простыней.
К полудню они проснулись и спустились в ванную залу. Нико стонал и шипел. Все тело у него было в синяках и царапинах.
— Какие однако сволочи живут в этом городе, — сказал он, развалясь в лохани и прихлебывая из кружки горячую журбу. — Пришли мы к ней домой, помиловались там, потом поеблись, а она вдруг говорит — пойдем погуляем. Я не против, как всякий бывалый воин я люблю гулять. Приходим в одну таверну…
— Надо было заказать и домой нести, — сказал Брант, не очень вслушиваясь.
— Приходим в одну таверну…
— Правда, на вынос всегда хуже и дороже, чем ежели внутри.
— Приходим в одну таверну, а там такие ухари сидят, ждут. Сразу подошли. Впятером. Ну, троих я кое-как одолел, одного в окно вывалил, а пятый меня стулом достал. Мне где-то мгновения не хватило, всего-навсего, чтобы среагировать. Ну, я упал, так они как навалились. Я их ногами. Тут половой подбегает, я крутанулся, ногой ему в ребра, он вниз, я морду его принимаю на кулак. Оказалось, он мне помочь хотел. Потом этих выволокли, подходит хозяин, жмет мне руку, благодарит. И приносит кувшин вина, бесплатно. Куда баба моя девалась — не знаю. Подсаживаются ко мне двое, начинаем мы пить, потом следующий кувшин, и еще, а потом я плохо помню, чего было. Очухиваюсь — вот в таком виде. Стража ночная меня остановить хотела, я побежал, один за мной увязался, я за угол, он за мной, ну, я с ним разобрался. Выхода не было. Злой был. Возможно, убил. Не знаю.
— Слушай, Нико, — сказал Брант. — Нам весь сегодняшний день нужно просидеть в комнате. К окну не подходя. Тут за мной гоняется один. С охраной.
— Не бойся, — сказал Нико. — Если что, я его убью. Мне в этом городе больше нечего терять, за мной скоро все население гоняться будет.
— А как начнет смеркаться, — продолжал Брант, — мы с тобой наймем экипаж прямо до Астафии.
Сгорая от стыда, Брант пытался ходить по комнате, набрасывать эскизы зданий, спать. Ничего не получалось. Нико раздражал россказнями и заверениями, что лично он, Нико, никогда от опасности не бегал и не перед каким врагом ни разу не отступил.
Откуда мне знакома эта физиономия с приплюснутым носом, думал Брант. Где я ее видел. Почему так быстро решил бежать? В конце концов, есть ли опыт, нет ли опыта, эта свинья лежала на полу, придавленная столом, а я стоял рядом с мечом в руке. Это я уложил его на пол! Он с большим трудом поднялся! Ничего не стоило приставить ему меч к горлу, или оглушить, или даже связать! А я вместо этого кинулся, сломя голову… до сих пор передергивает… и сижу в этой клетке, боюсь на улицу нос показать.
Где я видел этого гада? И когда?