Горец II
Шрифт:
Кто-то за его спиной затянул «Сагу о Крагерах».
Сага о Крагерах, потомках Крагеров.
"Неведомо, таковы они от рождения или становятся такими после рождения. Не кормят их женщины детей грудью, а отдают их щенным сукам. Не играют их дети друг с другом — грызутся со щенятами в норах.
Когда же входит их подросток в возраст, и время ему становиться юношей — приводят его в зал, где вырыта яма, обнесенная частоколом.
И сажают его в яму, отобрав одежду и все, что может служить оружием, оставляя лишь собственные
И одного за другим пускают в яму могучих псов, его молочных братьев.
И говорят: «Убей!». И убивает он своим природным оружием тех, с кем испил молоко из одних сосцов.
А от частокола ярусами вверх уходят скамьи, где сидят взрослые, что прошли уже это испытание. И смотрят: останется ли жив? Силен ли? Ловок ли? Не жалостлив ли?
Убив же всех, выходит он из ямы и, не смыв крови, садится с ними наравне. Тогда получает он меч, плащ и имя.
Тот из них, кто не падет в бесчисленных битвах, живет жизнью хищника до старости, ходя в разбойные походы всякий раз, когда к клинку приходит желание пролить кровь — а неведомы ему иные желания!
И умирают их старики в походах, падая головой вперед, так как нет у них человеческой старости, ибо нет и человеческого детства.
Страшно смотреть им в глаза, сверкающие из-под нечесаных лохм, которые ниспадают, как лошадиная грива.
Вожди их бьются мечами с рукоятью из человеческой кости и лезвием длиной в рост мужчины, что разрубают волос на воде.
Не обойтись такому мечу без крови сроком более семи дней, иначе потребует он крови своего хозяина.
Вождем же может стать лишь тот, кто сумел сразить три раза по девять врагов и завладеть их добром и женщинами.
У прочих же не в ходу мечи, раздают они удары железными цепами с тремя девятизвенными цепочками, на каждой из которых по три железных шара.
И семь железных шипов венчают каждый шар, и нет среди них ни одного, который бы не был смазан ядом.
Одолев защитников, входят они в селение и рубят все, что шевелится, дышит, вопит от страха на руках у матери.
Право и Обычай у них свои, а иных они не признают.
Горе тому, кто встанет против них, ибо воистину бой с ними — не песнь победы, но похоронная песнь!
Неведомо их начало и конец, равно как и граница их власти.
Лишь на Священной Земле иссякает их сила, но ведь все силы иссякают там, даже те, которые могли бы остановить род Крагеров…"
5
Катана первым различил далекий грохот. Он остановился, прислушиваясь. Остальные продолжали движение: мало ли какие звуки рождает снежная даль, до того ли сейчас?!
Грохот повторился.
А потом он повторился еще раз. И еще. И — без конца. Тогда уже и самые недогадливые из идущих придержали шаг, оглядываясь в недоумении.
Прислушавшись, можно было различить двойную сущность доносящихся звуков: короткий
Впрочем, только Катана знал, что это звуки выстрелов и разрывов. Да и он не знал — догадывался.
Некому и неоткуда здесь было знать наверняка, что это за штука такая
— канонада…
И еще Катана услышал — на сей раз это услышал он один, потому что только он знал, чего можно ожидать, к чему нужно прислушиваться, — дробный частый перестук. Будто где-то вдалеке рвали на полосы прочную материю.
Столь прочной она была, что каждая ее нить, сопротивляясь, издавала свой собственный треск. Отчего нити рвались не сразу, а по очереди.
Очереди…
— Что это? — спросил его кто-то растерянно.
— Обвал в горах… — с видом знатока пояснил другой.
Катана перевел взгляд на него.
— Обвал, говоришь?!
— Конечно! Снег сходит. Что же еще? — ответил тот не менее уверенно.
Они не понимали… Ни один из них не мог даже представить себе, что это такое — нарушение Запрета. Да и откуда им взять понимание этого?
Соблюдение Права и Обычая приходило в душу каждого со времени лет короткого роста. Было оно естественным, как еда, как дыхание. Как песня матери для ребенка. Как меч на боку — для взрослого.
Как сама жизнь…
— Значит, снег… — повторил Катана в задумчивости.
И, повернувшись к строю, резко и четко выкрикнул слова приказа.
Приказ этот был совершенно немыслим, невероятен. Замер Священный отряд в неподвижности, и каждый думал, что ослышался.
Как это — идти назад?
Как это — спасать свои жизни, пусть даже жизни женщин и детей своего клана?
(Последнее было немыслимо вдвойне, ибо не меньше четвертой части Священного отряда составляли женщины — в мужских костюмах, с мужским оружием. Недостало мужчин в клане, чтобы дважды набрать священное число пятьсот.)
Как это — не идти на выручку своим из передового отряда? Разве не затем снарядили их?
— Не идти! — сказал Катана, и голос его был звонок, словно клинок, вырывающийся из ножен.
А потом он продолжил, и на сей раз клинок его голоса проскрежетал, словно был он уже стерт, иззубрен, сломан о вражеские доспехи:
— Нет больше передового отряда…
И все в строю вдруг осознали, что гул канонады затих. Осознав же — повиновались команде.
А передовой отряд в это время еще существовал. Хотя действительно его борьба и жизнь уже близились к концу.
И уж конечно, он не продержался бы до той минуты, когда на помощь к нему смог бы прийти резервный отряд. Да и расклад сил был таков, что резерв имел возможность разделить с авангардом лишь гибель — не победу…
"Умен был Ингкел, прозванный Махайрой, умен и опытен в ратном искусстве. Не случайно его полторы дюжины лет звали Стражем Границ.