Готтленд
Шрифт:
После войны Э. К. появляется в Либерце.
Улыбается, не раскрывая рта.
Работает в банке, а рассказы печатает в еженедельнике социал-демократов «Страж севера». Через три года после окончания войны Чехословакия — единственное оставшееся демократическим государство советского блока. У коммунистов только сорок процентов мест в парламенте, на втором месте национал-социалисты, затем аграрники и социал-демократы. Главный редактор «Стража севера» — депутат от демократов доктор Веверка.
Когда 20 февраля 1948 года двенадцать некоммунистических министров из коалиционного правительства подают в отставку (чем инициируют осуществленный за пять дней полный переход власти к Коммунистической партии Чехословакии, названный впоследствии «Победным февралем»), Э. К пишет своему главному редактору письмо:
«Дорогой
пишу, чтобы придать тебе сил. После того, что я слышал о событиях в Праге, полагаю, в любой момент за тобой могут прийти. Сейчас я вижу вокруг себя слабаков, которые поворачивают налево только потому, что “как-никак, у них есть семья”, но, к счастью, эти люди — не из наших рядов.
Поэтому хочу тебе сказать, Пепичек, что на меня ты можешь полностью положиться, так же, как и на всех нас, кого ты здесь, в Либерце, воспитал. Мы готовы пойти в тюрьму, ибо знаем, что коммунизм — это тоталитаризм, а против тоталитаризма в любой форме мы всегда боролись. Может, коммунизм продлится даже год, но свобода придет, ибо таковы законы природы.
Можешь верить этим словам — они неожиданно выплеснулись в моем кабинетике — сами собой».
Рано утром он кладет письмо на стол Веверки, который так никогда его и не прочитает. Через час главным редактором «Стража» становится коммунист. Он отдает конверт службе госбезопасности.
Последние слова письма звучат так «Поэтому мы, засучив рукава, идем против течения. Ради свободы моих двух дочерей. Твой Э. К.».
Однако вскоре после этого письма Э. К. умоляет партию принять его в свои ряды.
Он уверяет: «После “Победного февраля” я впервые задумался о коммунизме. Для меня коммунизм — евангелие».
Подчеркивает: «Хочу отметить, что я ничего от КПЧ не требую и никогда не потребую. О себе могу сказать, что мною руководит не страх и не корысть, которые столь многих привели в ряды коммунистической партии. Я пришел к своим заключениям самостоятельно. Не знаю, как вы оцените мой случай, но если меня не примете, то вы пренебрежете человеком доброй воли».
Объясняет, как было написано то письмо: «Мне сказали про Веверку, и я очень ему посочувствовал. Ночью, когда я писал это фатальное письмо, я практически до утра работал над “Охотниками за трагедиями”, а потом, когда закончил, из-за моря выпитого черного кофе никак не мог заснуть. Открыл бутылку коньяку и выпил больше, чем следовало. К сожалению, я расчувствовался, и мне понадобился объект для излияния своих добрых чувств. По неудачному стечению обстоятельств я вспомнил о Веверке и подумал, что у него ведь есть семья, что он, верно, хотел стать министром и так далее. Я сел за машинку и написал письмо, содержание которого мгновенно вылетело у меня из головы. Я понимаю, что все это выглядит неправдоподобно, но с писателями ночью всякое может случиться».
Дает партии советы: «Коммунизм нужно провозглашать с амвона, с Библией в руках, конечно, не в церковном смысле этого слова. Нужно идти в народ и проповедовать».
Признается: «Я хочу быть абсолютно искренним и не могу не признаться, что мне нужно годами изучать какую-либо идею, чтобы затем успешно для нее работать».
(«Охотники за трагедиями» так и не были написаны, по всей видимости, не существует ни строчки этого произведения.)
Э. К. вписывается в новое течение.
Один из главных идеологов КПЧ Вацлав Копецкий изумлен, почему некоммунистические депутаты все как один голосуют за коммунистические законопроекты и даже за недемократическую конституцию 9 мая 1948 года. «Это было даже неприятно, — напишет он спустя годы, — ибо подобное единодушие наводило на мысль, что они поступают так по принуждению. Дошло до того, что коммунисты прямым текстом просили некоторых депутатов голосовать против или хотя бы воздержаться, давали гарантии, что им за это ничего не будет, — впустую. Все единодушно голосовали “за”».
Э. К., прося принять его в партию, в конце добавляет, что происходит из небуржуазной семьи: его отец был лакеем, потом чиновником, а дед — сапожником.
Однако, сразу после вспышки любви к коммунизму, Э. К. бежит из социалистического отечества.
Коммунисты не скрывают, что расправятся, с кем следует. Служба безопасности мгновенно начинает слежку за отставными министрами. Бывший министр юстиции (демократ
40
Споры о том, сам ли Ян Масарик выбросился из окна или ему помогли, продолжаются уже шестой десяток лет. Виктор Фишль — эмигрировавший в Израиль чешский писатель, бывший посол Израиля в Польше, а во время войны секретарь Масарика — за несколько дней до смерти в мае 2006 года дал интервью еженедельнику «Рефлекс», в котором возвращается к тем событиям. Он говорит, что Ян Масарик был человеком глубоко верующим. «И, стало быть, невозможно, чтобы он сам выпрыгнул из окна?» — спрашивает журналист. «Определенно нет, — говорит Фишль. — Я никогда в этом не сомневался. Но с другой стороны, я видел, как его западные друзья не могли его понять, удивлялись, почему он вошел в коммунистическое правительство. Я видел, что он не в состоянии им это объяснить и из-за этого страдает, а страдания не вели ни к чему хорошему. Я думал тогда: этот человек столь несчастлив, что способен на все. Доктор Карел Штайнбах написал, что Масарик держал на тумбочке снотворное, и сам Штайнбах сказал ему: “Гонза, можешь принять одну таблетку или две. Если примешь третью — четвертую уже точно не успеешь”. В 1990 году я был в составе израильской делегации, которая установила дипломатические отношения с Чехословакией. Министром был тогда еще Динстбир. Он пригласил нас на обед в Чернинский дворец (резиденция чехословацкого, а теперь и чешского МИДа. — Прим. автора). Я сидел рядом с ним; неожиданно он спросил, не хочу ли я посмотреть квартиру Масарика. Он отвел меня наверх. Я знал эту квартиру, поскольку часто бывал у Яна. Динстбир показал мне даже ванную. Ян Масарик был крупным мужчиной, весил, наверно, килограммов сто. Для него было бы физически невозможно влезть на окно — пришлось бы подставлять стремянку. Я вообразил себе этого великана, который с трудом карабкается на окно, чтобы из него выпрыгнуть, а рядом лежит снотворное, которое достаточно только проглотить, чтобы покончить со всеми проблемами. И тогда я сказал себе: “Это исключено”».
Никто уже не может уехать из страны.
Один комик выступает перец пограничниками и во время антракта сбегает с семьей в Германию. В тот момент никто не охранял границу, поскольку все ждали второй части программы. Лидер национал-социалистической молодежи бежит, втиснувшись между потолком и крышей вагона-ресторана поезда Прага — Париж. Лидер социал-демократов с женой надевают лыжные костюмы и, изображая лыжников, проникают в Австрию. Бывший посол в Болгарии бежит, спрятавшись в большом ящике для книг, который посол Мексики декларирует как личный багаж.
У Э. К. все еще нет ответа, принят ли он в КПЧ. В банке, где он работает, кто-то говорит ему, что за письмо Веверке его могут арестовать, потому что в этом письме он порочит чехословацкий народ. Э. К. начинает скупать кремни для зажигалок, так как знает, что ими можно расплачиваться в Германии. Склоняет к побегу друга, сотрудника таможни, у которого хранит кремни. Признается ему, что, если не убежит, наложит на себя руки. Плачет.
Они убегают в тот день, когда Э. К. возвращается из банка и видит, что у его дома стоит милицейский автомобиль.
В Берлине он сообщает, что на его родине царит красный террор, а порядочный человек не может жить в коммунистическом аду.
Однако через два месяца Э. К. возвращается.
В периодической печати он публикует в отрывках рассказ-предостережение, который подписывает псевдонимом Франтишек Навратил; «навратил» по-чешски значит «вернулся».
Суть этого сочинения такова: ночью двое друзей переплывают Нису около Градека на границе с Германией. Они хотят попасть в Лондон. Ползут по болотам, часами лежат в поле. У Навратила подскакивает температура, но везде ему отказывают даже в глотке воды, пока он не предъявит документы. «Может, потому, что мне нечем платить. Людей на Западе нужно покупать».