Готтленд

Щигел Мариуш

Иллюзия, что коммунисты сами способны ослабить диктатуру, сохраняется только несколько месяцев — до появления танков Советской армии и четырех ее союзников. Через неделю после вторжения — партия под началом первого секретаря ЦК Дубчека продолжает оказывать моральное сопротивление советским братьям — К. Ф. объявляет в газете «Свобода» (остававшейся еще какое-то время свободной), что вступает в КПЧ.

«Ведь сейчас это так просто — не нужно громких слов», — начинает он свое письмо.

И дальше пишет:

«Хотя бы потому,

что вчера на моих глазах наши братья убили четырнадцатилетнего подростка. А также потому, что ситуация сейчас напряженная и человек, вступающий в КПЧ, не может рассчитывать ни на какие выгоды. Скорее может получить пулю в лоб. Я полагаю, что остаться в стороне было бы предательством. Карел Фабиан, писатель».

Газеты печатают и письма других людей, которые в знак протеста против вторжения тоже решили поддержать чехословацких коммунистов против советских и вступить в партию.

Однако некоторые сразу из нее выходят.

Террор, осуществляемый руками госбезопасности, и нормализация «по Гусаку» срывают пелену с глаз.

Когда в Чехословакии восстанавливается сталинская эра, К. Ф., как ни в чем не бывало, продолжает славословить спецслужбы.

В еженедельнике «Кветы».

В рамках беспощадного уничтожения создателей Хартии-77 редакция еженедельника, по указанию властей, печатает интимные фотографии одного из лидеров Хартии, Людвика Вацулика, изъятые гэбистами из тайника в его письменном столе. На снимке — обнаженный Вацулик с любовницей в уборной на даче. Его жена узнает о фотографиях и любовнице из газеты. «Мы удивлены, что западные журналисты буквально ловят каждое его слово», — звучит комментарий редакции.

К. Ф. приносит в «Кветы» рассказ о пареньке, который уговаривает молоденькую продавщицу украсть деньги из магазина и бежать с ним на Запад. До отъезда дело не доходит: он душит девушку подушкой. Спецслужбы без проблем за неделю находят убийцу. Город вздыхает с облегчением.

В рассказе есть такие строки:

«— Молчи, — частенько поучал парня приемный отец. — Есть люди, которые молча со всем соглашаются. И теперь я, как старший друг, советую тебе то же самое, — добавил как-то отец. — Главное — мачта, — продолжал он, — флаг развевается независимо оттого, какого он цвета».

Тайна улыбки со сжатыми губами окружению К. Ф. неизвестна.

И никто тактично не задает вопросов.

Всегда разговорчивый, он не упоминает о том, что гестапо выбило ему все зубы.

Не рассказывает он и о том, что с февраля 1942 года по май 1945-го сидел в нацистской крепости Штраубинг.

Что прошел через девяносто четыре допроса, в том числе сорок два очень жестких.

Что в наказание за какой-то проступок провел шесть недель в карцере, не имея возможности обменяться с кем-нибудь хотя бы словом. Зимой температура в камере не поднималась выше двух градусов.

Что

в следующий раз был приговорен к двум неделям голода.

Что, когда его не наказывали лишением пищи, получал восемьдесят граммов хлеба в день и ничего больше.

Что был жертвой операции «Уничтожение работой».

Что при бомбардировках всех заключенных намеренно сгоняли на самый верхний этаж и запирали по нескольку десятков в одной камере. Именно в такие моменты многие сходили с ума.

Что, когда заключенные умирали, трупы специально надолго оставляли среди живых.

Что в Прагу он вернулся со сломанной ногой и разбитыми локтевыми суставами.

Обо всем этом он никогда не упоминает.

Это удивительно: люди с таким прошлым обычно делятся своими переживаниями. У К. Ф. есть козырь — во время оккупации он состоял в подпольной организации. Распространял среди сотрудников страхового общества «Славия» в Праге (где работал после того, как прервал учебу на юридическом факультете) самый значительный конспиративный журнал «В бой», писавший о предателях и печатавший патриотические стихи.

Гестапо только за два месяца арестовало около ста распространителей. Его судили в Берлине и посадили в Штраубинг. Приговор: за подготовку государственной измены — восемь лет в крепости.

— Не упоминай об этом на людях и не уговаривай меня, чтобы я рассказывал, — просит он коллегу из «Кветов». — Я не хочу устраивать из этого подвиг.

Коллега: Карел вовсе не был мучеником.

Вот только:

«В 1942 году, когда меня задержало гестапо, во время чудовищных допросов я выдал тринадцать членов организаций, которым доставлял журнал “В бой”. Все были арестованы, а двое замучены насмерть.

Своим предательством я принес несчастье в четырнадцать семей, поскольку предал еще и свою первую жену и ее родителей.

Вернувшись из Штраубинга на свое бывшее место работы, я написал письмо, в котором умолял простить мою вину.

Вышеупомянутые особы попросили меня покинуть Прагу, если мне не нужны проблемы. Они не желают со мной встречаться.

Я решил скрыться и уехал в Либерец, где устроился секретарем в банке. Потом я начал писать в “Страже севера”».

Все это он рассказывает на одном из допросов после войны.

Не известно, используют ли против него эти сведения органы госбезопасности.

В конце сороковых даже самые популярные писатели не были звездами СМИ. Их фотографии не появлялись на страницах газет и журналов. Если верить этому признанию, Э. К., не устояв перед предложенной Покорным заманчивой возможностью жить и печататься в Праге, после возвращения из Либерца придумывает себе новое имя и фамилию, чтобы старые никому не кололи глаза. И это, скорее всего, служит достаточной защитой от вероятного разоблачения.

С «операцией по изъятию, операцией по замене» это совпадает чисто случайно.