Готтленд
Шрифт:
В 1961 году, когда власти сменяют гнев на милость и завершается более чем десятилетний период его принудительного рабочего прошлого, Фабиану разрешено издать роман «Летящий конь». О войне в Южной Корее. Американский офицер приезжает туда, чтобы увидеть последствия массового убийства, в котором сам принимал участие. Он едет в деревню, где из-за него погибли женщины и дети. Его узнают. Внезапно у него начинается лихорадка. Местные жители говорят, что, хотя не желают его видеть, в помощи не откажут. Еду будут ставить ему под дверь, а всю посуду, к которой он прикоснется, разобьют.
В горячке офицер приходит
(Следовало бы перечитать неимоверное количество историй, которые Фабиан написал после войны, чтобы убедиться, наделяет ли он всех отрицательных персонажей своим чувством вины.)
На обоих этапах жизни в его подписи есть буква «К».
«К» первого этапа — по словам графолога — крупная, прямая и искренняя.
«К» второго — тоже крупная, но шаткая.
В различных вариантах написания мы видим то лишние черточки, то закорючки, то подпорки — словно буква не в состоянии самостоятельно удержать равновесие.
Kafk'arna
1985
В Прагу приезжает Джой Буханан — американская студентка, интересующаяся миром Кафки. Она пишет о нем работу. Говорит по-чешски, ходит по Старому Месту и задает разным людям один-единственный вопрос: «Вы читали Кафку?». [43]
43
В чешских книжных магазинах произведения Франца Кафки лежат на полке с чешской литературой. Историк культуры Алексей Кусак (организатор первой в соцстранах конференции, посвященной Кафке, в Либлице в 1963 году; считается, что эта конференция явилась предвестником контрреволюции, известной как Пражская весна) полагает, что, если сегодня провести опрос среди чешского населения, большинство ответило бы, что Кафка — чешский писатель. «Представьте себе, — говорит Кусак, — все евреи, с которыми я когда-либо в жизни встречался, всегда подчеркивали, что он еврейский писатель, австрийцы — что австрийский, а немцы, ясное дело, что немецкий».
Люди не отвечают. На дворе 1985 год, и первое, что они хотят узнать, — есть ли у нее письменное разрешение.
— На что?
— Какой-нибудь документ, подтверждающий, что вам разрешено задавать такие вопросы.
Панна Бухананова (так ее будут называть в Карловом университете) начинает ходить с чешской переводчицей и магнитофоном. Это должно придать ей официальности. Кафку никто не читал, но прохожие часто загадочно улыбаются и говорят: «Ах да, kafk'arna!», а переводчица никогда этого слова не переводит.
В конце концов Джой спрашивает ее, что эго за kafk'arna.
— Да так, ничего особенного, — говорит переводчица и замолкает. Но Бухананова не сдается.
— Ну, это просто слово такое, его не следует, а точнее, нельзя употреблять, — признается чешка.
— У вас есть слова, которые нельзя произносить?
— Нет, никаких запрещенных слов у нас нет, можете быть уверены. Просто это слово нигде не фигурирует.
— Но люди его произносят!
— Да, но попробовали бы вы поискать
«Kav'arna — это место, где можно выпить кофе, — думает американка, — vod'arna по-чешски — место, где очищают воду, oct'arna — где производят уксус. Следовательно, существует место, где что-то делают с Кафкой».
Джой Буханан продолжает расспрашивать самостоятельно. Ее университетский научный руководитель говорит, что kafk'arna — это нечто, о чем все знают, но одновременно понимают, что ничего с этим сделать нельзя. Главное — не следует этому удивляться. Просто принять к сведению.
— Но что?
— Это нечто подсознательное. Когда поживете здесь немного, наверняка сами поймете и, совершенно непроизвольно, вдруг скажете: «Ага, kafk'arna!»
Люди на Староместской площади отвечают по-разному. «Это нелепица. И если не относиться к этому, как к нелепице, еще неизвестно, что может произойти». Или: «Это что-то очень глупое, но должно существовать». «Вы, вероятно, путаете это со словом svejk'arna, что тоже неправильно, поскольку такого слова нет. Есть svejkovina, то есть манера вести себя, так Швейк Только это совсем не то, что kafk'arna».
Джой заметила, что люди в Чехословакии часто сравнивают конкретную вещь с чем-то, по общему мнению, вообще не существующим или совершенно им не известным.
Чиновник, отвечая на ее анкету, приводит пример:
— Представьте себе, что вы мужчина. Вы заходите в магазин и спрашиваете, есть ли махровые носки. Продавщица отвечает: «Женские, детских нет». Эта логика бессмысленна, но она работает.
— А в этом есть логика?
— Предполагается, будто покупатель знает или должен знать, что мужских носков не было в продаже уже полгода и, скорее всего, не будет. Так какие же носки может просить мужчина? Определенно: или женские, или детские.
Студентка собрала более ста ответов, среди которых нет ни одного конкретного определения.
Сотрудники Карлова университета, с которыми она имеет дело, проявляют осторожность. Когда на приеме, устроенном в ее честь, почти всем становится известно, о ком она хочет писать, ее перекидывают из рук в руки как горячую картошку.
Большую отвагу, чем ученые, проявляют их жены. Жена завкафедрой чешской литературы признается Буханан, что муж пытается подступиться к Кафке, но пока у него ничего не получается. Он не раз за него брался, но так и не смог дочитать до конца.
— Представьте себе: он пробовал читать о том человеке, который превратился в насекомое. Но это так неестественно, так ужасно. Похоже, скорее, на вашу американскую литературу, у вас же там есть сайнс фикшн, да?
— Да.
— Но чешская литературная традиция подобных извращений не признает.
Жена другого сотрудника — архивариус — хочет сосватать американскую студентку своему сыну, который о Кафке не имеет ни малейшего представления. Мать решает прочитать «Процесс» и пересказать ему содержание, чтобы тот смог приятно поразить будущую невесту, — но быстро приходит в отчаяние. Постоянно возвращается к началу книги, поскольку ей кажется, что она пропустила, в чем же Йозефа К. обвиняют. Потом решает, что узнает это в конце, — увы, ничего ей узнать не удается. Потом приходит к убеждению, что объяснение автор зашифровал в подтексте, — но и тут ее ждет разочарование.