Готтленд
Шрифт:
Писательницу Ленку Райнерову на пятнадцать месяцев заключают в одиночную камеру, откуда не выпускают даже на прогулку (в ответ на вопрос о причине ареста она слышит неизменное: «Сами отлично знаете»). В конце концов ее освобождают без суда, вывозят в парк на окраине города и там оставляют. Когда Райнерова возвращается домой, оказывается, что мужа с дочерью выселили неизвестно куда, а ее квартиру занимают чужие люди. Мужа и дочку она находит в трущобе в ста километрах от Праги. (Когда через несколько лет она попросит подтверждения, что была арестована, выяснится, что ее дела не существует. «Может быть, товарищ Райнерова,
Партия мстит самой себе.
Страна живет громким процессом над одиннадцатью высокими партийными деятелями, известными как группа Сланского [42] , которых обвинили в подготовке заговора. Жена одного из заключенных отправляет в КПЧ открытое письмо, где просит суд наказать мужа по заслугам. Сын другого в письме в газеты решительно требует для своего отца смертной казни. А один из арестованных просит, чтобы его как можно быстрее повесили, ибо «единственный хороший поступок, какой я в состоянии совершить, — это стать предостережением для других».
42
Рудольф Сланский (1901–1952) чехословацкий политический деятель еврейского происхождения, с 1945-го по 1951 г. генеральный секретарь ЦК КПЧ. Был обвинен в заговоре с целью свержения коммунистического правительства и реставрации капитализма.
Еще недавно агент 62С/А видел К. Ф. таким: «Это человек чести и патриот. Однако у него есть слабая сторона — склонность без разбору проявлять благодарность».
Неожиданно К. Ф. перестает быть журналистом «Кветена» и лишается права писать о Пятилетке.
Перед ним закрываются двери.
Отдел печати ЦК КПЧ начинает понимать: с писателем что-то не так. Он путает «передовика», «бригадира» и «стахановца» и использует эти понятия, как ему вздумается. Рабски предан оптимистическим представлениям о пятилетием плане. Плохо считает проценты перевыполнения плана фабриками. Нередко их завышает.
В последнем своем репортаже в «Кветене» он позволяет себе написать: «Сцепщик Ярослав Шмид увеличил производительность на тридцать три процента. И так мы могли бы здесь перечислять и перечислять. Но цифра — мертва. Живы только люди и труд. То, что мы сегодня пишем, особенно цифры, завтра может измениться».
И его, и главного редактора (того, который восхитился его «Пятилеткой против столетий») в конце 1949 года выгоняют с работы; их ждет целая череда тяжелых допросов.
Что они этим хотели сказать?
Почему цифра «мертва»?
Почему она не так важна, как «люди и труд»?
По чьему заказу могло появиться подобное высказывание?
Почему пренебрегли производственными показателями этого сцепщика?
Может быть, таким образом хотели выставить на посмешище рабочего Шмида?
А может, и весь рабочий класс?!
Теперь рабочим должен стать К. Ф. Он будет работать на автозаводе. Потом поднимется по карьерной лестнице — на фабрике по производству украшений станет начальником текстильного цеха. («И несмотря на это, — скажет он спустя годы, — я продолжал писать в ящик книги социалистического содержания».)
Его арестовывают в тот момент, когда вспыхивает «дело Сланского». Весной 1952 года, за измену родине — то есть за то, что он налево и направо рассказывал о сотрудничестве
Ему не дает покоя талант.
Он пишет десятка полтора популярных романов. «Загадку пяти домов» — о группе подростков, которая случайно разоблачает шпионов; «Собачью команду» — об узнике нацистского лагеря, который ухаживает за собаками, обученными убивать, а когда сбегает, любимый пес спасает ему жизнь; «Летящего коня» — о войне в Южной Корее…
К. Ф. снова в фаворе, он даже становится сценаристом на телевидении.
Он все так же смеется, не раскрывая рта.
И по-прежнему не является членом КПЧ.
Для взрослых он, как ни в чем не бывало, славословит спецслужбы.
Для детей печатает в журналах фантастические рассказы.
Никогда не говорит ни о ком плохо (таким его запомнили). Со всеми приветлив. У него розовые щеки, красный нос и торчащие уши. Дочек берет с собой в пивную. Прекрасно себя чувствует в любом обществе. «По сравнению со всяким собором женщина всегда молода», — говорит он ко всеобщему восхищению. Когда приближается к порогу семидесятилетия, друзья спрашивают: «Карел, почему твои герои никогда не занимаются любовью?» Он отвечает: «Раз я не могу, то и им не позволю».
— Не присылайте мне домой гонорары, — просит он в редакциях, — чтоб Мадам не увидела. (Жену окружение называет Мадам.) Хотя много из-за этого теряет — возможно, гонорар стал бы единственным поводом, чтобы она его приласкала.
Дочери замечают, что ему не хватает любви.
Друг: он до сих пор ведет себя как единственный ребенок, который хочет всем понравиться и не потерять любви папы с мамой.
Коллеги по работе: он избегает споров и ссор. На официальных торжествах одновременно и поет «Интернационал», и не поет. Всех слышно, а он только шевелит губами. О нем говорят: «У Карела всегда с собой фонограмма».
Но в одном вопросе он проявляет принципиальность.
Не терпит вранья дочерей.
За ложь может ударить по лицу. «Если скажешь правду, — говорит он обычно, — тогда прощу!»
Дочь из Германии — когда, уже взрослой, ей удалось бежать за границу, — пишет ему письмо: «Наша общая проблема, папа, заключалась в том, что ты требовал от меня практически безграничного послушания, но так никогда мне и не объяснил, почему я, собственно, должна тебя слушаться».
В партию ему удается вступить через двадцать лет после первой попытки, в августе 1968 года. «Именно тогда, — подчеркивает дочь, живущая в Праге, — когда вступали сплошь достойные люди».
Как раз закончился единственный достойный период в истории КПЧ — Пражская Весна.
Хотя это в некотором смысле чудо, партия убивает майора Покорного.
Бывший гэбист уже давно на свободе и не может согласиться с тем, что открытая дискуссия, допускающая высказывание противоположного мнения, больше не считается оскорблением государства. Покорный пишет прощальную записку: «Коммунист Великого февраля 1948 года не может пережить столь страшного поражения КПЧ. Поражение это лишило меня душевного и физического равновесия», — и надевает петлю на шею.