Говорящие с...
Шрифт:
Шталь швырнула телефон на сиденье и злобно закурила, бормоча:
– К чертовой матери всех Говорящих! Сумасшедших, нормальных, шепчущих, наговаривающих - любых! Знать ничего больше не хочу!
Она повернулась и запустила руку в сумку, лежавшую на заднем сиденье, и тут ее взгляд упал на мячики. Большие и маленькие, лежали они на диванчике и на полу, и в их округлости было что-то задорно издевательское. Чьи-то собеседники. К чертовой матери!
Эша отыскала мешок побольше и набила его мячиками до отказа, а два непоместившихся футбольных зажала подмышками. Отошла подальше от стоянки - туда,
– Вот так!
– удовлетворенно сказала она и пошла обратно к машине. Но, не пройдя и пяти метров, обернулась.
Мячики подпрыгивали и катились, отскакивали от деревьев, от урн, от спящих дворняг, от бордюрчиков, от малейших выступов. Большие и маленькие, разноцветные, тугие, пыльные, они заполонили всю аллею и, огибая остановившихся удивленных прохожих, даже не успевавших осуществить вполне естественный порыв пнуть их, торопливо следовали за Эшей.
– Нет!
– негодующе воскликнула она, отступая.
– Оставьте меня в покое! Ничего не хочу больше знать! Катитесь к кому-нибудь другому!
Шталь развернулась и побежала к машине, а мячиковая стая, подпрыгивая, весело покатилась за ней, распугивая воробьев, и Эша слышала их стук, в котором было искреннее недоумение - человек, бросивший их, явно валял дурака, либо это была какая-то новая игра. Так или иначе, мячики твердо были намерены вернуться к ней, и ощутив это, Эша припустила что было сил.
VII
ИГРОКИ
– Я люблю фокусы. Ловкость рук и все такое. Понимаешь меня?
– Нет!
– злобно ответил человек, не в силах оторвать взгляда от руки собеседника. Рука подбрасывала рублевую монетку, и та серебристой рыбкой вспархивала в ран-ние сумерки, весело кувыркалась и приземлялась на подушечку указательного паль-ца, который ловко подхватывал ее под абрис, и монетка секунду стояла торчком, чтобы по окончании этой секунды вновь взлететь. Вверх - вниз. Вверх - вниз. Мо-нетка подпрыгивала все выше и выше, почти касаясь кленовой листвы, и человек сморщился, пытаясь переместить свой взгляд куда-нибудь в другое место, например, на лицо собеседника, которого ему отчаянно хотелось задушить прямо здесь, но ни-чего не получалось. Монетка завораживала, и он невольно водил глазами следом за ней - вверх-вниз, и его голова слабо кивала в такт монетным прыжкам, и то же самое делали головы стоявших возле него охранников, и все это происходило до тех пор, пока один из охранников не выдержал.
– Слушай, а как ты это делаешь, как она не падает?..
Человек издал сдавленное рычание, и охранник поспешил объяснить:
– Не, ну просто интересно.
– Интересно?
– проскрежетал охраняемый.
– Ой, Петя, ну это же замечательно! Я так рад, что тебе что-то стало интересно! А знаешь, что еще интересней? Когда я прикажу твоим коллегам размазать тебя по этому дворику таким тонким слоем, что сквозь тебя можно будет читать! Вот это будет действительно очень интересно! И тоже своего рода фокус!
– Господин Вальков, - надтреснутым
Господин Вальков со свистом выпустил воздух сквозь сжатые зубы, и заговорил. Он говорил долго. Он высказался крайне нелицеприятно в адрес Остапа Бендера, то-го, кто упомянул его, его монетки и всех его родственников, своих охранников, дво-рика и всех людей, которые в этот час в нем находились, города, мироздания в целом и господа бога в частности, после чего, побагровев до предела, замолчал, пытаясь восстановить дыхание. Собеседник улыбнулся и, поймав монетку в очередной раз, не стал ее подбрасывать, и монетка застыла на его пальце, упершись абрисом в поду-шечку, не шевелясь совершенно. Казалось, она и палец составляют одно целое.
– Я знаю, о чем вы думаете, Геннадий Романович, - сказал он.
– О том, чтобы за-пихнуть меня в свою, простите за выражение, машину, из которой я уже выйду толь-ко в качестве трупа. Хочу вам напомнить, что вы уже пытались такое проделать, и все это закончилось очень грустно.
Вальков невольно потер подбородок, на котором темнело несколько глубоких по-резов. Еще один тянулся через правую щеку, другой наискосок рассекал лоб. Гораздо больше порезов находилось намного ниже лица Геннадия Романовича, и, чтобы скрыть их, он надел рубашку с длинным рукавом, в которой теперь отчаянно потел, пот жег порезы, что злило его еще больше. Он покосился на своих охранников, большинство из которых выглядели так, словно несколько суток подряд участвовали в испытаниях очень плохих бритв. Две некогда шикарные машины, припаркованные позади них, были испещрены мелкими вмятинами и царапинами, и Вальков с болью подумал о том, что одну из них купил всего лишь две недели назад.
– А если ты размышляешь о том, - продолжил собеседник, - чтобы умертвить меня прямо тут, то хочу напомнить, что сейчас очень светло, и на нас пристально смотрят как минимум два десятка человек и четыре собаки. Ну давайте же, Геннадий Романо-вич! Сильные и умные люди должны проигрывать с достоинством! А вы, как мини-мум, умный. Глупый не сумел бы столько наворовать.
– Из-за тебя один из моих сотрудников все еще в больнице!
– прошипел Вальков.
– Ну, я ж не виноват, что у людей столько всяких артерий в самых неожиданных местах.
– Если ты не сядешь в машину самостоятельно, кто-нибудь пострадает, - сказал Вальков трагическим тоном.
– Они же здесь не при чем. Посмотри, там же дети!
– Ну, во-первых, я с ними не знаком, - собеседник подбросил монетку и на этот раз поймал ее на мизинец.
– А во-вторых, вам на это наплевать. Но вам не все равно, ка-кими они могут оказаться рассказчиками. Кстати, здесь хороший ракурс для съемки. Понимаете меня?
– Я понимаю, что ты назначил встречу в центре города, во дворике набитом наро-дом...