Говорящие с...
Шрифт:
– Кто?
– тускло произнесла Вика, вероятно, оценивавшая свое обозримое будущее.
– Настя, Настя! Твоя без меры наблюдательная коллега, которая, оказывается, разбирается в проводке! Как она просекла...
– Она забрала расчески?!
– Глеб мельком окинул взглядом вывернутое содержимое ящиков, наклонился и сгреб с пола свою пассию, словно ворох тряпья.
– Господи, Вика, скажи, что она не взяла оранжевую! Она ведь не взяла ее?!
Вика замотала головой и, наконец-то разразилась злыми слезами. Глеб свалил ее в кресло и прянул было к двери,
– Я должен торопиться! Я знаю, где она живет! Настя ведь понятия не имеет, как с ними обращаться! Если она попробует оранжевую на себе...
– Поедем вместе - на улице моя машина!
– Шталь, не отпуская его руку, торопливо отперла дверь.
– Надеюсь, ты в нее поместишься.
Глеб с Эшей на буксире вынесся из зала, невежливо разметал толпившихся возле стойки взбудораженных людей и выскочил на улицу. Эша, следом за ним совершив гигантский прыжок через ступеньки, с трудом развернула Глеба в нужном направлении, где стояла ее машина. Вопреки опасением, Глеб в "фабию" поместился, но машина крякнула и ощутимо просела. Заводя двигатель, Эша покосилась на спутника, который, казалось, был искренне напуган.
– Что делает оранжевая расческа?
– Сложно объяснять, я и сам не очень понима...
– Объясни как-нибудь!
– Она тебя наверняка ею причесывала, так что ты знаешь, - Глеб ссутулился, глядя, как побитая собака.
– Вспомни момент, когда... все казалось таким прекрасным, а человек, который тебя причесывает - лучшим в мире... Вот это и была оранжевая расческа. Никогда нельзя ею расчесывать самого себя!
– Насте будет хорошо и она будет казаться себе лучшей в мире?
– переспросила Эша с легким недоумением.
– Но...
– Она не сможет остановиться.
* * *
– Никогда такого не видела!
– изумленно сказала Эша и, липкими от крови пальцами ухватившись за очередной оранжевый зубец, резким рывком выдернула его. Настя издала болезненный вопль и попыталась было вскочить, но ладони Шталь поймали ее за плечи и вдавили обратно в кресло.
– Сидеть, больная! Операция не закончена! Настя, ты ведь не хочешь и дальше походить на кактус?!
– Больно!
– верещала незадачливая парикмахерша.
– Больно! Больно!
– Разумеется, - согласилась Эша, осторожно перебирая некогда светлые, а теперь багрово-красные и изрядно поредевшие влажные пряди.
– Ведь не зря мамы еще с детства учат нас не брать чужие расчески и уж тем более не причесываться ими!.. Как ты ухитрилась их так глубоко загнать?! Господи, ты же чуть не вычесала себе мозг! Глеб, дай мне перекись. Глеб!
Но Глеб, которого рядом шатало от волнения, не отреагировал, пребывая в полнейшей прострации. Эша потянулась и отняла у него пузырек и вату. Великан зацепился взглядом за ее окровавленные пальцы и, сглотнув, цветом лица стал похож на крестьянский сыр.
– Надо скорую вызвать, - просипел он. Это были его первые слова с того момента, как они, вломившись
– Конечно, надо, - согласилась Эша, извлекая последний зубец.
– Только Настя сделает это сама. Настя, ты ведь сообразительная, так что начинай придумывать историю, которую ты им расскажешь. И нас в этой истории быть не должно, ясно? Иначе тетя Эша вернется и сделает тебе ата-та.
– Но что это было?
– простонала парикмахерша, взглянула в зеркало на свою окровавленную голову, и у нее вырвался очередной пронзительный вопль. Шталь едва успела зажать ей рот, потом наклонилась и сказала ей на ухо:
– Ты меня удивляешь. С твоими-то теориями! Неужели ты еще не поняла, что эти расчески прокляты? Ты их украла, и проклятье пало на тебя.
– Но ведь с другими ничего не было!
– Потому что они их не крали. Понимаешь, Настя, специфика проклятий, - Эша выразительно покрутила пальцами, - короче, долго объяснять. А в целом, ты молодец, поспособствовала нашему расследованию, помогла изобличить ведьму...
– Так я, все-таки, была права?!
– вскинулась Настя.
– Да, но советую обо всем забыть, - Шталь сделала зловещее лицо, - иначе в следующий раз это будут уже не расчески. И спасти тебя я не смогу. Никогда не соприкасайся с темными силами, если у тебя нет соответствующей квалификации.
Настя мелко закивала и снова принялась оплакивать свою израненную голову. Глеб, не выдержав, открыл было рот, но Эша развернула его и выпихнула в коридор.
– Какой бред!
– сказал он уже на улице, прижимая к груди пакет с расческами. Шталь пожала плечами.
– У меня сегодня плохо с импровизациями. Ладно, поехали к тебе пить кофе.
– А если я не хочу?
– знакомо воспротивился Глеб, скосив глаза на пальцы Эши, которые вновь крепко держали его за запястье.
– Глеб, разве мои слова хоть чем-то похожи на просьбу?
– змеиным голосом спросила Эша.
– Хочу напомнить, что сейчас я исправляла твои просчеты!
– Я ничего плохого не хотел, - простодушно поведал он.
– Вы все так говорите.
Глеб коротко глянул на нее, и Эша почувствовала себя так, словно отвесила оплеуху младенцу. Он молча забрался в машину, объяснил, куда ехать, и всю дорогу до своего дома больше не проронил ни слова, только неловко перебирал расчески в пакете, общаясь с ними на своем языке, которого Эше так и не довелось узнать. Глаза его были все так же до краев переполнены печалью, и лишь однажды Эша заметила в них короткий сизый взблеск, заставивший ее поежиться. Глеб был из первого поколения. И Глеб, несмотря на всю странную кротость своего характера, сейчас был чертовски зол. Хотя, если сравнить с тем, как разозлится Ейщаров, когда узнает, что Шталь не сообщила о Говорящем сразу... А он разозлится. Это точно.