Грач
Шрифт:
Внезапно вспомнилось про Кенни и Доктора Кто с его магическими штучками, и я почувствовал, как сильно люблю брата. Мне захотелось смеяться, плакать и танцевать — всё это одновременно.
— Чего это ты разулыбался? — спросила Сара, когда я поставил перед ней чашку с горячим шоколадом.
И тут меня прорвало. Я заговорил так, как не говорил ещё никогда в жизни. Я рассказал про Кенни. Рассказал про отца. Рассказал про маму. А потом сделал совсем уж странную вещь — начал рассказывать о себе.
23
Я
Если бы Сара не сидела с таким лицом, я бы довольно скоро остановился. В смысле, если бы увидел по лицу, что ей стало скучно или неприятно. Но она внимательно слушала, кивая, и даже, как мне показалось, пару раз порывалась о чём-то спросить.
Кончилось тем, что собственная разговорчивость жутко меня смутила.
— Извини, — сказал я. — Сам не знаю, чего это я…
— Всё в порядке, — сказала она и наконец сделала первый глоток горячего шоколада.
Он, наверно, совсем остыл. От него на Сариной верхней губе остались шоколадные усики. Она заметила, что я на них смотрю, рассмеялась и вытерла рот салфеткой. От этого у нас как-то сразу поменялось настроение, и мы немного поболтали про школу и про всякую ерунду.
А потом мы оба одновременно вспомнили про то, что меня исключили из школы. Но на меня и на неё мысль про это подействовала очень по-разному. Я изо всех сил попытался показать, что мне практически всё равно, но почувствовал, что лицо у меня плывёт, как мороженое в жаркий день. А Сара как-то сразу приободрилась, как будто моё отчисление очень её радовало. Но может, и не как будто, а на самом деле. Вдруг она всё это время просто прикалывалась. И сейчас рассмеётся мне в лицо, а потом станет с подружками хихикать у меня за спиной: «Ага, это я так устроила, чтобы его выперли, — будет злорадствовать она. — А он-то решил, будто мне нравится. Убогий».
— Да ты не волнуйся, — сказала она.
— Тебе легко говорить. Тебе Милтон-парк не грозит.
— Тебе тоже.
— В смысле?
— У нас с Питом был серьёзный разговор.
От одного звука его имени у меня вырвался стон.
— Он лучше, чем ты думаешь, — сказала Сара.
— Ты, наверно, плохо его знаешь.
— Уж получше, чем ты.
— У тебя однобокое представление…
— Ладно, — сказала она. — Сейчас я кое-что расскажу тебе про Пита, но это большой секрет и ты не должен больше никому об этом рассказывать. Понял?
— Конечно.
— Так вот. Эпилепсия у Пита с раннего детства. У него случаются припадки, они бывают разные. Если припадок лёгкий, он просто смотрит в одну точку и как бы на время полностью погружается в себя. Но ещё с ним бывают тяжёлые припадки, вроде того, который случился в школе. Он принимает сильные лекарства, чтобы они повторялись как можно реже. До сих пор ему везло, раньше с ним в школе припадков не случалось. До того случая.
— Ох, — сказал я. — Я не знал…
Она покачала головой.
— Дело в том… дело в том, что из-за эпилепсии Пит так себя и вёл. Потому что он дико трусил. Боялся, что, если припадок случится в школе, его сразу начнут гнобить. Потому и строил из себя крутого. А для этого пришлось окружить себя злобными идиотами.
Мне показалось, что это похоже на правду. Теперь многое про него стало понятно. Но некоторых вещей я простить не мог.
— Он обзывал моего брата, — сказал я. — Кенни, про которого я тебе рассказывал. Его при родах чуть не удушило пуповиной, и из-за этого он особенный.
Сара кивнула.
— Я и не говорила, что мой брат не придурок. Но он такой от страха. Ему страшно, что к нему начнут относиться так же, как к Кенни. Но какой-то своей частью он понимает, что можно, а чего нельзя. И эта часть сейчас побеждает все остальные.
— Это ты так говоришь, — сказал я.
— Да, я так говорю. А он подтверждает делом.
— И каким это, интересно?
— Он сказал папе с мамой, что ты не виноват. Что это был припадок.
— Что?!
— Да. И папа утром позвонил в школу. Он мне про это эсэмэску написал. Папа попросил, чтобы тебя не выгоняли. Объяснил, что вы с Питом оба виноваты. Что ты его не задирал. И не мог знать, что у Пита случится припадок. Директор сказала папе, что за драку и брань тебя всё равно придётся на три дня отстранить от занятий, но что с понедельника ты сможешь вернуться.
Я не верил своим ушам.
— Ты точно не шутишь? — спросил я.
Сара сделала обиженный вид.
— Если бы я шутила, ты бы сразу это понял, потому что тебе было бы смешно, — сказала она.
— То есть всё по-настоящему?..
— Ненастоящий тут только твой «Ролекс» с ибэя, — сказала она. — К нему не хватает только парика мистера Османи и вставной челюсти мисс Кемп. Вышло бы чудовище Франкенштейна. — Сара попыталась изобразить физиономию этого чудовища, но у неё получился обычный зомби.
И в этот момент я понял, что ей нравлюсь.
Скажете, одно никак не может быть связано с другим? И правда, на сайтах и в журналах с советами, как себя вести на свидании, скорее всего, не пишут, что если человек строит тебе гримасу зомби, то значит, ты этому человеку нравишься. Но я всё понял именно по этой гримасе.
Я рассмеялся. Отчасти от глуповатого вида зомби, отчасти оттого, что понял, что моя жизнь всё-таки не катится коту под хвост. А ещё отчасти потому, что смех переполнял меня изнутри и рвался выплеснуться наружу. Последний раз я так отчаянно хохотал после шутки с пусканием газов. Под конец у меня даже полились слёзы по щекам.
— Ничего смешного, — сказала Сара и тоже рассмеялась.
Когда с кем-нибудь вдвоём так смеёшься, смех вас с ним… ну да, сближает. Он рушит всё то, что вас двоих разделяет. И оставляет только настоящего тебя и настоящего того, другого человека, тесно прильнувшими друг к другу невзирая на то, что вы сидите по разные стороны стола.
24
Скоро — слишком скоро — Саре надо было уходить.
— Не хватало ещё, чтобы нас обоих отстранили от занятий, — сказала она.