Граф
Шрифт:
— Помолвка графини Полянской и графа Воронцова, — улыбнулся Нечаев.
Шофер закашлялся и чуть не выронил блокнот.
— Вы в своем уме?! — Дарья вскочила на ноги и залилась краской.
— Петр, это… — я сразу не смог подобрать подходящих слов.
Нечаев продолжал улыбаться. Мы же с Дарьей переглянулись и уже готовились обрушиться на него единым фронтом, но Глава тайной канцелярии нас опередил.
— Уверен, вы готовы на все ради благополучия Родины. Ведь так? — вопрос Нечаева повис в пропитанном напряжением воздухе.
23.
Нечаев оказался крайне убедителен в своих доводах и разбил все неуклюжие аргументы, поступившие от меня и Дарьи. Впрочем, я особо и не брыкался — помолвка, так помолвка. Тем более, что она фиктивна и позже окажется разорвана. Куда больше меня заботила сама Дарья. У девушки итак судьба даже близко не «сахар», так еще и репутация станет весьма нелицеприятной. К тому же, если учесть, что два прошлых жениха Дарьи, братья Воронцовы, скончались, о ней и без того ходила дурная слава.
Но, к моему удивлению, Дарья согласилась с планом Нечаева довольно быстро, да и особо не упорствовала. Стоило отдать должное героизму этой хрупкой барышни: благополучие окружающих людей и родной страны она ценила неизмеримо больше, чем свое собственное.
Так что вскорости все было решено, и графиня Полянская во всю начала подготовку с предстоящей помолвке. А работы предстояло много: привести в порядок поместье, озаботиться музыкой и украшениями, подготовить еду и напитки и все это рассчитать на множество людей. Благо, мое финансовое благополучие значительно улучшилось, а сама Дарья обладала внушительным наследством. Так что хотя бы о деньгах вопрос не стоял.
Я помогал, чем мог, но куда больше Дарья доверяла Дее. К моему удивлению, девушки быстро нашли общий язык и то и дело ездили на выделенном Нечаеве автомобиле в столицу, чтобы купить все необходимое. Они убывали ни свет, ни заря, а возвращались только к вечеру. Злата тоже куда-то подевалась, так что мне оставалось лишь слоняться без дела, да разбавлять одинаковые дни тренировками.
Одним совершенно непримечательным утром, когда я собирался на пробежку, мне встретился Прохор. Он крутился у порога и явно кого-то ждал.
— Доброго денечка, Ваше сиятельство, — поспешно склонил голову дворский.
— И тебе не хворать, — взволнованный вид мужчины вынудил меня отложить свои планы. — Ты чего с самого утра смурной?
— Дык, — дворский почесал седую бороду, отчего та стала всклокоченной куда больше обычного. — Шахту-то мы раскопали. Ну, ту, где вы чудищ окаянных пристукнули. Нашли там ентот абсолют. Теперича нам порченый нужон, чтобы всю работу наладить.
— Ты же на днях выпросил у меня Петровича. — Припомнил я недавний разговор. — В чем проблема?
— Да ни в чем, — Прохор снова с тревогой посмотрел на дорогу. — Жду вот, когда из монастыря телега приедет.
— Какая еще телега? — я решительно ничего не понимал.
— Для порченых, — ответствовал
— Шахту?
— Ну, и ее тоже, да. Но наперед надо освятить место, где порченый работать будет, чтобы порча его на простой люд не распространилась.
— Какая еще порча, Прохор? — я осуждающе взглянул на дворского. — Петрович и Олежка самые обычные люди. Да, у них красные глаза, да, они чувствуют абсолют, но не надо их демонизировать.
— Дык я-то что?! — всплеснул руками мужчина. — Это все принято так, с давних времен заведено. Люду так спокойнее. Да и Петрович сам все понимает, я с ним переговорил уже. До зимы всю руду достанем, а пока потерпит неудобства да косые взгляды.
— До зимы? — нахмурился я. — А кто о моем драгуне заботиться будет? А о доме? Олежка один не справится.
— Ну дык купите еще порченых, — пожал плечами Прохор. — Олежка, тем паче, скоро возмужает. Бабу ему надобно непременно из его племени, тоже с дурной кровью, иначе нельзя — запрещено, да и деток не будет. А коли оба родителя порченых, так и детки пойдут: мелкие да красноглазые — новые работники!
Я немного опешил:
— Ты мне сейчас предлагаешь людей как собак разводить?!
— А я-то что?! Я ничего, — замотал головой Прохор, отчего с нее едва не свалилась неизменная фуражка. — Отроду повелось так: коли есть у барина свои порченые, так пусть плодятся с его дозволения. Коли своих нет, значится, надо прикупить: у соседей или в столице. Ну а ежели у какого-то дворянина есть крепкий порченый, а у другого бабы подходящего возраста — можно и сговорится…
— Прохор, — серьезно сказал я, — рабовладельчество — это плохо.
— Мне некогда решать, что хорошо, а чего плохо. Сами разбирайтесь, — насупился дворский. — А мне лучше просто прикажите, и я сделаю.
Мне хватило ума, чтобы не начинать спор. Во-первых: спорить с Прохором не имело смысла — он всегда уйдет то прямого ответа. Во-вторых: не мне разом менять устои этого общества, пусть они мне и неприятны.
Да, я жалел несчастных людей, которые в прошлом были облучены первым абсолютом, а теперь стали по своей сути рабами. Поколение за поколением они не знали иной судьбы. И, скорее всего, не узнают в ближайшем будущем.
Судя по словам Прохора, церковь считает порченых едва ли не посланцами зла, да и люди их побаиваются. Наверняка особой разницы не видят между порчеными и теми же извергами. Уверен, если бы не полезность порченых для технологического прогресса, от них бы просто избавились. А так людям приходится мириться с ними или делать вид, что их вовсе нет.
— Прохор, — я взглянул на дворского. — А сам ты как относишься к порченым? Только честно.
— Да люди и люди, — пожал широкими плечами мужчина. — На вид жуткие, конечно, но и среди простых людей уродов полно. О! — встрепенулся Прохор. — Едет!