Грань креста
Шрифт:
– Бойся? Чего же мне бояться? Я только о том и мечтаю!
– И зря. Мне кажется, человек, достаточно знакомый с капризами той своенравной дамы, что зовется Судьбой, должен знать: все имеет свою цену.
– Я готов платить.
– Разве уже объявлено, чем платить придется? А если цена окажется непомерной? Сможешь ли жить, когда расплатишься? И если да, то кем ты станешь, заплатив?
– О чем ты?
– Дай Всемогущий, чтобы этот вопрос навсегда остался без ответа. Я и так сказала больше, чем следовало. Просто ты мне дорог. – И, отвернувшись,
Не исчезала она впервые, а просто уходила. Я глядел ей вслед и думал не о тех словах, что были адресованы мне, а о том, что даже ее походка похожа на твою…
Легкое прикосновение чего-то к сапогу заставило меня очнуться. Опустил глаза: подле моих ног на траве лежал колючий шар. Ежик! Откуда он здесь взялся, да еще вдобавок задолго до заката? Ежи – существа ночные, до сумерек обычно из норок не вылезают.
Опустился на корточки, разглядывая. Патрик перевесился из кабины, громко удивляясь:
– Господи! Сто лет не видел!
Присоединилась начальница:
– Что еще за штука? Вроде тут таких зверей не водилось. Ребята, вы не знаете, кто это?
Я аккуратно поднял гостя с земли. Очутившись у меня в руках, он зашевелился и, похрустывая иголочками, не дожидаясь уговоров, развернулся, дотрагиваясь до пальцев короткими лапками. Из-под чуть сбившейся набок колючей челки выглянула острая мордочка, подергивая носиком. Глянул мне, совсем по-человечьи, прямо в глаза с легкой печалинкой, словно желая сказать что-то.
Меня вдруг захлестнула волна горячего безумия: неспроста! Оставив водителя объяснять доктору, что это за непонятное и колючее тут появилось, я, стиснув ежика в руках, метнулся с ним в кусты, сбивчиво бормоча:
– Ежишка, милая, ежишка моя, ты пришла! – и начал рассказывать, плача, маленькому существу, тепло прижимающемуся мягким животиком к моим ладоням, все-все.
Я шептал, как тоскую, как мне здесь одиноко, поведал о своих воспоминаниях, клялся, клялся в любви снова и снова. Вздумай Люси посмотреть, чем я занят, она бы срочно полетела обратно в машину брать у диспетчеров номер наряда на госпитализацию и просить прислать фельдшера на замену, а мне пришлось бы провести ближайшие несколько месяцев в комнате без дверей, но с зарешеченными окнами.
Но я об этом не думал, выплескивая из души скопившиеся там уныние и горечь.
Чуть выговорившись, забеспокоился:
– Ежишка, милая, ты почему пришла? Просто соскучилась по мне, любимая, или произошло что-нибудь? Плохое? Может, заболела? Дома неприятности? Что стряслось?
Ежик тихо лежал на ладошке, не пытаясь ни уйти, ни свернуться, помаргивая грустными глазками с чуть подслеповатым прищуром. Ты, когда снимаешь очки, всегда так прищуриваешься ненадолго.
– Любовь моя, я не смогу ничем помочь. Я слишком далеко. Если сумеешь переслать мне свою боль – отдай, я заберу с радостью. Или о чем-то предупредить хочешь?
Ну, подай же знак, в чем дело? Дай понять как-нибудь, прошу.
Молчит. Почудилось или нет, что глазки заблестели
– Хорошая моя, не беспокойся. У меня все в порядке. Я о тебе постоянно помню. Наверное, всегда помнить буду. Только бы с тобой ничего не случилось!
Я положил ежика на землю у подножия тонкого дерева со странной золотисто-красной корой и вытер тыльной стороной ладони глаза. Отнял ладонь от лица: его уже нет.
Произнес в пустоту:
– Спасибо, что заглянула, ежишка. Я люблю тебя. Будь счастлива.
Пиная сухие листья, двинулся в сторону автомобиля. Ни тени сомнения, кем был мой гость, не возникло. Я нес в себе совершенную уверенность, что этот визит – не случаен. Знать бы ответ: к добру аль к худу?
Люси при виде меня подпрыгнула на окошке, взмахнула лапкой и с бодрым видом вознамерилась ляпнуть дежурное ехидство. Но, видать, прочла на моем лице, что такой поступок не ко времени, и тихо ретировалась.
Я не сел в кабину, предпочтя укрыться от нежеланных сейчас разговоров в салоне. Прямо в халате и сапогах рухнул на носилки, глядя в потолок и вынося себе клиническую оценку. Вынес.
Ну и пусть. Сумасшествие, оказывается, субъективно вовсе не страшная штука.
Тень лица на потолке растаяла, обернувшись тяжелым мороком черных сновидений.
Глава двадцать вторая
Я оторвал голову от носилок, с трудом разлепил глаза. Патрик защелкивал на место трубку рации. Начальница бросила теребить мой рукав и молча начала засовывать в карман фонендоскоп. Работа была нелегкой, поскольку размер «слухалки» явно не рассчитывали на врача-грызуна.
– Что там?
– Аллергия.
– На что?
– У меня? На непрофильную работу. А после двух часов ночи – и вовсе на любую.
Два ночи? И прислал же я, однако! Зевая во весь рот, перелез поближе к начальнице.
– Чешется?
– Ой, сил нет, как зудит!
Вопрос в общем-то излишний. Руки, плечи и живот дедка поверх сыпи покрыты явственными следами расчесов. Только вот настораживает то, что многие из этих следов явно несвежие. Да и сыпь какая-то странная…
С аллергией я знаком не понаслышке. Многие наши психиатрические препараты ее вызывают. А уж раздражающее их действие на кожу испытал на себе любой сколь-нибудь долго трудившийся в психушке.
Всех впервые поступающих туда на работу опытные коллеги инструктируют:
– У нас тут дурдом и все по-дурацки. В нормальных местах люди после того, как в сортир сходят, руки моют, а здесь обязательно до того помыть не забывай.
Молодежь хихикает, принимая мудрые советы за очередной розыгрыш. А зря. Очень скоро они убеждаются на собственном опыте, что речи старших вовсе не были шуточкой в порядке прописки вроде классического вопроса о том, какое лекарство быстрее подействует.
Не знаете? Не может быть. Это развлечение практиковалось, еще когда Парацельс на горшок проситься не умел. И меня в свое время не миновало.