Грань креста
Шрифт:
А ведь правда, по команде! Из скрытого где-то динамика несется нечто вроде монотонной мелодии без слов. Руки работающих с точностью балерины совершают сложные эволюции в такт ей.
– Вон он, паук-то. – Волдырь показал вверх. Пение издавал, оказывается, вовсе не динамик. Над дальними воротами цеха, невесть как держась на стене, растопырилось многоногое чудище – не то гигантский краб, не то и впрямь паук ярко-золотого цвета. Шевеля членистыми лапами и помаргивая многочисленными красными глазками, монстр
– Он их и дурит, чтоб плели лучше свою тряхомуть.
– Что здесь производят? – не мог понять я существо процесса.
– Там где-то у вояк штука торчит. Зеркало звать. Через нее сюда попадают. А это к нему запчасти. Сорок девять кусков – отражатель. Крякнет Зеркальце у фуражек – раз-два, и новое воткнут. Их тут до драной Феклы уже напасли, на два века вперед хватит.
– А ты таким замороченным стать не боишься?
– Что бояться? Мне-то уколов не делали. Должен кто-то порядок у пеньков держать. Фуражки ни в рабочую, ни в жилку носу не кажут – ссуть. Меня и оставили.
– А это не западло? – полюбопытствовал я, памятуя кое-что из тюремных порядков по слышанным некогда разговорам бойцов батальона охраны. – Вроде выходит, с легавыми сотрудничаешь?
– А! – махнул рукой Волдырь. – Зато пеньки сдохнут сегодня, а я завтра.
Безупречная логика, что говорить.
Я отправился в автомобиль передавать сообщение военной полиции. Начальница, мирно жующая, сидя на папке с бумагами, прищурилась на меня:
– Что, своими силами попытаться взять не желаешь?
– А! – махнул я рукой в сторону расстрелянной охраны. – Они сдохли сегодня, а я хочу завтра.
Глава двадцать пятая
Какой это там Сашка считал, потому что ему будет легче, что он уже простился? Как бы не так! Может, и сошло бы. Но этот взгляд! Через все барьеры, через толпу – насквозь, через всё – прямо мне в глаза. Перестало существовать окружающее, исчезли люди, пропал аэропорт, осталась ты.
Ты не умеешь прощаться? А что же ты делала?..
…Верный привычке провожать автобус или электричку, покуда они не скроются из виду, глядел и как растворяется в дождливой хмари самолет.
Ну, вот и все. Теперь уже на самом деле, окончательно все.
Люси, аки Юлий Цезарь, вершила четыре дела одновременно – носилась с авторучкой влево-вправо по капоту, отписывая очередную карту вызова, грызла холодный картофель-фри, обильно посыпая мелкими крошками кабину, слушала меня и пыталась разобраться с пилотом, куда нам все-таки поворачивать.
– Загородное шоссе, дом два. Паскер Донно Роберт Мария, – обратилась ко мне мышка, так и не договорившись с Патриком. – Жутко знакомая фамилия. Это не тот эксплозивный психопат,
Я внутренне усмехнулся знаменательному совпадению этих координат с адресом широко известного дурдома у себя на родине.
– Мне трудно тебе сказать что-нибудь путное. По такому адресу можно найти несколько сот больных, но у меня дома. А психопат не психопат и как его кличут – это не ко мне.
– Через почему?
– Пять лет санитарского стажа сказываются. Мышление навек санитарское осталось.
– Таки и что ты имеешь этим сказать?
– Я. Имею. Сказать. Первое. Не нужно пить пиво с Райзманом по полночи. У тебя уже акцент специфический. А бригаде притом всего бутылку принесла. Второе. Про образ мышления. Врач – он что запоминает? Адрес, фамилию, диагноз. А санитар – морду и чем провинился. Вот и все, что я имел этим сказать и, доступным тебе языком выражаясь, ничего более чем. Э?
– Шура, если ты такой умный, то почему ты не богатый?
– Все мое богатство дома осталось.
– Ты про что?
– Да уж не про деньги.
Люси осеклась, так и не отпустив следующую злопакостную реплику, вертевшуюся у нее на языке. Шкурка на мордочке мышки передернулась в нервном тике, и она поспешила сменить тему разговора на достаточно нейтральную:
– Все-таки дикий грязнослов твой Волдырь.
– От вас, госпожа Рат, прямо-таки странны подобные речи, – вмешался Патрик, – при вашей-то специальности. Тут иной раз такое услышишь, чего и пьяный-то матрос не вымолвит. Да вы и сами, между нами говоря, иногда себе как позволите – позволите! Уши трубкой заворачиваются, осмелюсь заметить, мэм!
– Ну, я все-таки в письменной форме не сквернословлю, – заоправдывалась наша маленькая доктор. Я не вполне понял, что она хотела высказать.
– А что, можно не по своей воле выражаться, да еще письменно? Это что ж, тебя на заборах гадости писать заставляют? Как это? Приказные голоса слышишь, а, начальница?
– Да слышала как-то, – согласилась та, – от нашего главврача. Вот кто установочки дает!
– Да, – подтвердил я, – указивки одна другой хлеще. Ежели все выполнять некритично – точно к коллегам на лечение приплывешь. Но при чем тут ругань?
– Так ты не знаешь? А, это, наверное, до тебя было. Наши карточки, сам знаешь, особо-то не читают, потому как в нашей работе никто ни черта не смыслит.
– Включая нас самих.
– А я ни на что и не претендую, кажется. Хрена ли тут смыслить – грузи да вези.
– Кто-то кого-то грязнословом обзывал…
– Мне объясняли, что хрен – растение, используемое как приправа. Не пробовала, но человеку верить можно.
– Я тебе потом растолкую насчет хрена, а ты пока про что начала, доскажи.