Грешки
Шрифт:
— Прости. Не беспокойся об этом. Все будет в порядке. А вот тебе нужно взять отпуск. Ты всю ночь на ногах, а к десяти утра уже здесь и снова ищешь себе работу.
— Что ты имеешь в виду? — разозлилась Джуно. — Я не ищу работу… здесь работы непочатый край.
Доминик пожал плечами:
— Неужели ты думаешь, что недосыпание идет тебе на пользу?
— Нет. — Джуно улыбнулась. — Послушай, Дом, я ценю твою заботу, но со мной все в порядке. Пройдет еще месяц-другой, и все в клубе пойдет как по маслу.
— Да… но помни: люди получают деньги за работу в клубе. Позволь
— Ладно. — Джуно начала раздражаться. — Что-нибудь еще?
— Нет, пожалуй… Только вот пижон Сет Пратт опять заявился сюда искать Лидию. Она придет?
— Кто знает?
Доминик ушел, а Джуно обняла Ларушку. Ее злило, что Сет Пратт околачивается здесь в любое время суток. Что ж, придется ей самой поговорить с ним, поскольку Лидию нелегко застать в клубе. Конечно, она приходит сюда каждый вечер, чтобы сыграть роль любезной хозяйки, но после открытия ни разу не помогла в организации повседневной работы. Раньше часу дня ей даже звонить бесполезно. Поглощенная своими любовными делами, Лидия и не думает о том, что здесь происходит.
Джуно взглянула на часы: начало второго. Она набрала номер Лидии.
— Алло?
— Ты помнишь, что мы условились сегодня пообедать вместе? Нужно поговорить о вечеринке, которую Керри собирается устраивать в клубе для Дайаны Китой.
— Ох, Джуно… прости. Я сегодня обедаю с Джоном.
Он собирался сообщить мне что-то важное.
— Хорошо, — спокойно ответила Джуно. — Может, в таком случае ты приедешь в клуб пораньше?
— Конечно… ой, нет. У Кэми сегодня званый ужин.
— Ладно. Значит, мне придется самой обо всем позаботиться! — Джуно бросила трубку.
Мгновение спустя раздался телефонный звонок.
— Джуно, я приеду примерно в три тридцать, если тебе удобно, — сказала Лидия.
— Удобно. До встречи. — Джуно вздохнула. — Идем, Ларушка, погуляем в парке. — Она взяла поводок, и собака спрыгнула на пол. — Да, идем-ка прогуляемся. Возможно, даже и хот-дог купим…
Она уже взялась за дверную ручку, но дверь открыли снаружи.
— Привет, Джуно, — сказал Гас и поцеловал ее, прежде чем она успела вымолвить слово.
Джуно сейчас была не расположена нежничать, но поцелуй затянулся, и она ответила Гасу. Собака крутилась возле них, повизгивая от нетерпения.
— Ого! — воскликнула Джуно, когда он наконец отпустил ее. — Что все это значит? О, Гас… неужели ты сказал ей?
Он покачал головой:
— Еще нет, но мне необходимо было увидеть тебя. Я очень страдаю, Джуно. — Он потер глаза и присел на край стола. — Состояние Нины ухудшается. Она вернулась из клиники всего несколько недель назад, а я уже заметил дурные симптомы. Раньше периоды между посещениями этой проклятой клиники составляли шесть месяцев. А теперь…
— Черт побери, Гас! Я не желаю слышать о Нине!
Мне нет до нее никакого дела.
— Но, дорогая, я лишь пытаюсь объяснить… — Он обнял ее. — Я знаю, что веду себя как трус. Это несправедливо по отношению к тебе. Но я люблю тебя. Пожалуйста, поверь мне!
Джуно вздохнула:
— Я
В этот момент дверь распахнулась, и они увидели Сета Пратта.
— Простите, — сказал он. — Я, кажется, помешал. — Дверь тут же захлопнулась.
Нина Каррутерс-Палленберг, закутанная в купальную простыню, сидела перед зеркалом и держала тампон с очищающим лосьоном. Она вдруг заметила, что лосьон высох. Сколько же времени она провела в этой позе?
Такие провалы в памяти пугали ее, как и многое другое в последнее время. Нина с детства была подвержена легкой форме агорафобии — патологической боязни открытых пространств, но в последнее время опасалась даже выходить из дома. Иногда Нине бывало трудно разговаривать. Язык не слушался ее, и она запиналась, произнося слова.
Великолепное тело Нины, над которым она столько работала, чтобы сделать его красоту неувядаемой, начинало предавать ее. А ведь как много денег было вложено в это! Нина встала, и простыня упала на пол. Она видела себя со всех сторон, ибо отражалась в зеркалах, расположенных на стенах и даже на потолке гардеробной.
То, что предстало ее взору, было по-прежнему прекрасно. Груди и ягодицы ничуть не отвисли, на молодой и упругой коже даже самый придирчивый взгляд не заметил бы морщинок. На шее не было ни единой складки, а линия подбородка осталась по-прежнему четкой и твердой. В свои шестьдесят лет она выглядела тридцатилетней. Даже на смуглых руках не проступили вены, выдающие возраст.
Но в организме Нины происходили неприятные изменения. Левая нога иногда переставала слушаться, и она теряла равновесие. У Нины плохо функционировал кишечник. Порой бывали приступы лихорадки или острая головная боль, правда, проходившая так же внезапно, как и начиналась.
Но больше всего ее мучил страх, неопределенный, но такой сильный, что у Нины перехватывало дыхание.
Ночами она просыпалась в холодном поту и прятала лицо в подушку, чтобы подавить крик.
Она умирала.
Доктор Гундхардт из швейцарской клиники не говорил пациентке об этом прямо, но в последний раз не хотел ее принимать, и Нина прибегла к шантажу, мольбам и деньгам, чтобы заставить его согласиться. Доктор с самого начала предупреждал ее о том, что инъекции этой сыворотки проводятся в экспериментальном порядке и, возможно, чреваты опасностью. Он говорил, что когда организм привыкнет к ним, их эффективность снизится. Однако доктор Гундхардт умолчал о том, что сыворотка способна оказать разрушительное воздействие на жизненно важные органы и нервную систему.
Нина не желала допускать даже мысли о старении, но еще больше боялась превратиться в инвалида. Ей, прикованной к постели или инвалидной коляске, не удастся удержать при себе Гаса. Он моложе на целых десять лет!
Как же предотвратить его уход, если процесс старения, не сдерживаемый чудодейственным средством доктора Гундхардта, начнет ускоряться? Доктор категорически отказался снова принимать ее на лечение в клинику и на сей раз не поддался ни на угрозы, ни на шантаж.
Но она не может состариться и потерять Гаса!