Хамза

Яшен Камиль Нугманович

– Хвала вам, живите долго. Степан-ака! Теперь вы самый что ни на есть настоящий киргиз!
– крикнул Хайдар, когда Соколов наконец проглотил всё мясо.
– Можете приезжать к нам в любое время и жить сколько захотите!

– А вот этим запей для облегчения, - сказал Сулейман и подал Степану почти литровую чашу с кумысом.

Соколов, войдя во вкус местных нравов, не отрываясь выпил весь кумыс из деревянной чаши. На лице у него было отчаянное выражение - съесть ещё хоть целую овцу, но не сдаваться.

Один из чабанов взял кубыз - киргизский национальный

инструмент. Полилась грустная мелодия, сопровождаемая песней. Второй чабан запел.

Голос звучал высоко, с надрывом. О чём пел певец? Может быть, о боли разлуки, о суетных делах этого тленного мира, о мятежных душах, не мирящихся с тиранией... Из белой юрты вышли женщины. Даже Степан и Аксинья, хотя они и не понимали многих киргизских слов, догадывались по мимике исполнителя, а больше всего по мелодии, что певец поёт о чём-то сокровенном...

Чабан пел до тех пор, пока не устал. И тут же кубыз попросил Хамза и начал повторять мелодию. Сначала тихо, робко, а потом всё громче и громче.

Когда Хамза закончил, к нему подошла Аксинья.

– Очень понравилось...

– В последнее время что бы ни делал Хамза, тебе всё нравится, - сказал сидевший рядом Степан.

– Мне тоже, - покраснел Хамза.

– Что тоже?
– не понял Соколов.

– Что бы ни делала Аксиния, мне всё нравится...

– Эй вы, шайтаны!
– подмигнул обоим Степан.
– Никак через меня друг другу в любви объясняетесь, а?

– Мы уже объяснились, - опустила глаза Аксинья.
– Хотим обвенчаться...

– Что-о?..
– изумился Соколов.

– Мы уже дали друг другу слово, - твердо сказал Хамза.

– Значит, в Россию собрался ехать?
– строго посмотрел Степан на Хамзу.

– Зачем в Россию, нам и здесь хорошо.

– Ты, парень, видать, и впрямь мозгами рехнулся, - нахмурился Соколов.
– То тебе подавай революцию без жертв, то на русской бабе вздумал жениться... Да где ты с ней будешь жить здесь? Тебя же свои мусульмане камнями закидают...

– Я не трус!
– выпрямился Хамза.

– Ты-то не трус, а она что будет делать?
– начал злиться Степан.
– Вдовой после тебя останется? С дитём на руках? Об этом подумал?

– А мы в мечеть пойдём или в церковь...

– Ну ладно, хватит шутить!
– сделал резкий жест рукой Соколов.
– Ни ислам, ни православная церковь ваш брак не разрешат - понимать надо, не маленькие. Если серьёзно хотите жить вместе, будьте готовы к тому, чтобы каждый день защищаться. Фанатики вас в покое не оставят..

– А мне наплевать на фанатиков, - презрительно усмехнулась Аксинья.

– И мне наплевать!
– повторил Хамза.

3

Вопреки всем ожиданиям, никто ни разу не напомнил ни Хамзе, ни Соколову, ни Аксинье об их участии в маёвке, когда они вернулись от киргизов. Степан уехал в очередной рейс на своём паровозе. Аксинья дежурила в больнице. А Хамза через месяц после возвращения с помощью Алчинбека снова поступил на хлопкоочистительный завод Садыкджана-байваччи.

Хамза

и Аксинья виделись каждый день, и главным образом в те дни, когда Степан Петрович уезжал в рейсы.

Иногда Хамза встречался с доктором Смольниковым, выполняя некоторые его поручения.

По совету доктора Хамза восстановил рукопись своей пьесы "Отравленная жизнь". Сначала её сыграли в самодеятельном мусульманском театре в здании городского военного собрания.

Хамза, исполнявший одну из главных ролей, нарисовал к премьере несколько афиш.

Спектакль наделал шума в городе. Особенно ярилось духовенство. "Во имя шариата, во имя религии уходите отсюда прочь!" - кричали муллы по вечерам около дома военного собрания. Но мусульмане шли в театр.

Менялись времена. Духовники уже не могли так сильно влиять на верующих, как это было совсем недавно. Атмосфера становилась демократичнее. И этому немало способствовали русские власти, которые, зная о том, что в центральной России нарастает новый революционный подъём, советовали местной духовной знати ослабить кое-какие религиозные запреты и ограничения.

И поэтому мусульмане шли в театр.

В такой обстановке доктор Смольников посоветовал Хамзе возобновить свое ходатайство об открытии новометодной воскресной школы.

– Деньги на это дело найдём, - сказал Смольников, - но только чтобы никто не знал, откуда они.

Разрешение было получено. Хамза сам сочинил рукописный учебник-азбуку. И теперь по воскресеньям в доме своего друга Махмуда-тараша он учил читать и писать детей бедняков.

Приближался Новый год. По инициативе русской администрации в здании военного собрания решено было устроить нечто вроде приёма для туземной интеллигенции. В списки приглашённых включили и Хамзу.

В тот день с утра на окраине города проводился улак-козлодрание. Неожиданно для всех в состязании всадников, которые должны были овладеть козлом - лаком, победу одержал приехавший из алайских предгорий довольно немолодой киргиз-табунщик Сулейман-аксакал. Правда, ему помогали два сына-богатыря, Хайдар и Джамшид, на бешеном скаку отгонявшие плётками от лошади отца всех других претендентов на улак. Не повезло даже самому Садыкджану-байвачче, который решил участием в козлодрании закончить наконец свой затянувшийся и уже всем порядком надоевший траур по молодой жене. В былые годы байвачча неоднократно захватывал козла и уносил его на своём самом резвом в Коканде коне от преследователей.

Но на этот раз широкоплечий Сулейман с такой силой рванул из рук Садыкджана улак, что байвачча чуть было сам не вылетел из седла. А могучие молодые пастухи-киргизы Хайдар и Джамшид так исхлестали садыкджановских прихлебателей, пытавшихся окружить Сулеймана и обеспечить байвачче лёгкую победу, что выход из старого траура чуть было не обернулся трауром новым.

– Но ведь это ужасно!
– воскликнула находившаяся среди зрителей улака и наблюдавшая за состязанием наездников в бинокль жена полковника Медынского.
– Они же буквально убивают плётками друг друга!.. Так и глаза недолго выхлестнуть!