Химеры
Шрифт:
— Почему так решил? — шёпотом спрашиваю я.
— Не слышу, чтоб они жрали нашего Шаляпина, — цинично говорит он.
Князь Аскольд первым скользнул в густую траву, она даже не зашелестела — точно змей! Едва я делаю шаг, раздаётся хруст, второй — со звоном ломаются сухие стебельки.
— Ты не наступай, а как бы раздвигай траву, ногу ставь на ребро и, скользяще, чуть вперёд и, на носок, — советует друг, окидывая меня ласковым взглядом, от которого мороз пробегает по коже. — Ты должен идти тише степных хищников, не то, они нас сразу вычислят.
— Угу, — соглашаюсь я и, топаю за ним как слон на водопой. Легко сказать, на ребро, так и
— Молодец, стараешься, — с иронией говорит Аскольд.
Как страшно идти в зарослях! Они угрюмо расступаются перед нами и тут же смыкаются за спиной, словно закрывают путь отступления. Что в этой путанице можно понять? Но Аскольд ведёт уверенно, знает, что делает.
Постепенно, от страха, я научился идти бесшумно, но, сколько труда и напряжения мне стоит, но спустя время стал замечать следы Миши Шаляпина. Он вламывался в траву, не думая о последствиях, где-то она выдрана с корнем, кое-где раздвинута палкой. Так мы идём до самого леса, здесь Миша очнулся, понял, что забрёл не туда. В панике начал носиться по кругу, вспугнул спящую дикую свинью, влетел в кустарник, оставил в нём часть одежды, помчался к страшному разлому, остановился у края, что-то увидел, бросился назад, но упал, зацепившись за корень, вскочил, с удвоенной энергией помчался прочь.
— Удивительного везения человек, — замечает Аскольд, — его до сих пор не съели. Стоп! — поднимает руку. Останавливаемся, задерживаем дыхание, вслушиваемся, за гранью сознания слышу неясный шум.
— Миша?
— Пошли быстрее, Шаляпин задел сигнальную линию, насекомое почуяло жертву.
Почти бежим и едва не влетаем на тропу монстра, липкие зеленоватые полосы, слабо светятся призрачным огнём, как фосфор на военных приборах, в отдалении видим сгорбленную фигуру человека. Парень влип в одну из полос, но не дёргается, застыл, почти не дышит и это спасает ему жизнь. Монстр ждёт трепыхания, подтверждения, что жертва хорошо завязла.
— Миша, — шепчу я, — не двигайся, замри, мы постараемся, что-то сделать.
— Что это? — слышим сдавленный всхлип.
— Тебе лучше не знать, — говорит Аскольд, — но ты правильно сделал, что притворился дохлой мухой, продолжай в том же духе.
— У меня ноги затекли и ещё, эта гадость жжётся.
— Терпи, Мишенька, главное, что у тебя голова пока целая.
— Там кто-то есть! — вскрикивает страдалец.
— Конечно, есть, но ты не двигайся! — рычит князь Аскольд.
Вглядываюсь в темноту, волосы становятся дыбом, шрам едва искры не разбрасывает. В кромёшной тьме появляется россыпь рубиновых глаз, тускло фосфоресцируют волоски на членистых лапах, насекомое медленно ползёт по липким нитям, ещё не видит жертву, сигнал был, но не подтверждается, поэтому оно несколько растеряно, лапами цепляет паутину, словно рыбак леску, ждёт ответной реакции.
— Замри! — громким шёпотом свистит Аскольд.
Вкладываю стрелу, сжимаю до боли хвостовое оперение, поднимаю лук до уровня глаз, рядом скрипит тетива друга.
— Как только скажу, стреляй чуть ниже глаз, там брюхо, может, пробьём, — шепчет Аскольд.
Натягиваю тетиву, мышцы каменеют от боли, с ужасом понимаю, пальцы не выдерживают силы натяжения лука, сейчас стрела соскользнёт, но звучит команда: — Бей! — стрелы одновременно поют, хруст, раздражённый скрип, горящие глаза взлетают вверх.
— Он поднялся на задние лапы, стреляй! — кричит Аскольд.
Сам понимаю, вновь свистят стрелы, хрустит хитиновая броня, монстр завертелся на месте, трещат заросли,
Насекомое увидело нас, стремительно бросается, растопырив передние лапы, это просто ад, такого ужаса я в жизни не испытывал, мне хочется быстрее умереть, не дожидаясь, когда меня обхватят лохматые конечности. Чисто машинально выпускаем ещё по паре стрел и бежим с криками и рёвом, стебли хлещут по лицам, а сзади ломится ужасное существо, плюётся ядом, скрипит хелицерами и бросает липкие нити.
— Разбегаемся! — ору я. Монстр мгновенно поворачивается ко мне, но Аскольд оказывается за спиной чудовища и усыпает того стрелами, они втыкаются как гвозди в пластмассу. Существо разворачивается, начинаю стрелять я. Живучесть необъяснимая, бьём почти в упор, а оно не собирается издыхать, очень скоро закончатся стрелы и… но слышим хлопок, словно, что-то лопнуло, брюхо насекомого трескается, и неожиданно быстро вываливаются склизкие внутренности и, поганят истерзанную землю. Монстр съёживается, лапы поджимает под себя и, словно засыпает. Мы стоим, не двигаемся, всё ещё не можем оценить случившееся. Вдруг притворяется? Но нет, оно мертво и безобразно. Аскольд подходит ко мне, не узнаю его, он мокрый как мышь, попавшая в канализацию, глаза бегают, бородка истрепалась, а руки… дрожат! Некоторое время он не может даже говорить, затем выдавливает: — Курить хочу, — садится он на корточки, но ноги не выдерживают, падает на спину, нервно смеётся.
— Ты ж, не куришь.
— До училища баловался. Хочу затянуться чем-нибудь невероятно крепким… махоркой, можно с пиявками и гвоздями и самогона тяпнуть, настоянного на мухоморах. Но, думаю, и это меня в чувство не приведёт. А ещё я детство вспомнил, такое беззаботное и чудесное, по подвалам и чердакам лазали, костры жгли и картошку пекли… у нас не было шансов. Знаешь, что нас спасло?
— Стрелы.
— Ни одна не пробила его хитин, вязли как в эбоните.
— Так, почему у него брюхо лопнуло?
— Посмотри внимательно. Видишь чёрный камень? Это огромная глыба обсидиана, пополам треснула, кромки как лезвия. На наше счастье насекомое с размаху насело на них, это просто чудо, другого объяснения найти не могу.
— А оно точно мёртвое? — недоверчиво спрашиваю я, вглядываясь в скукоженную тушу.
— Мертвее не бывает. Так, наш Шаляпин! Бегом к нему, как бы ни обделался, бедняга.
Подбегаем к тропе, сиротливо мерцают липкие нити, а Миши нет. Князь Аскольд лазает вдоль тропы: — Отлепился, горемыка, побежал в сторону моря. Хорошо, что опять не к разлому, забитого всяческой мерзостью. Придётся вернуться к насекомому, стрелы повыдёргивать, затем, парня выручать.
Морщусь, но Аскольд прав, надо идти к чудовищу, а оно даже мёртвое вызывает непреодолимый ужас. Тащусь за другом, невыносимо воняет ядом и сырыми кишками.
— Подальше от морды отходи, вдруг начнутся конвульсии, зацепит, обидно будет, — советует друг, он с трудом выдёргивает стрелы. По большей части они ломаются, но и обломанные складывает в колчан.
Смотрю на поверженного гиганта, какой-то он не реальный, ну, не может наша земля производить эту мерзость. Паучья морда усеяна множеством рубиновых глаз, и отделена от туловища толстой членистой шеей. На спине прочные щитки, пулей не пробьёшь, даже грязнобелый живот в хитиновой броне. На передних лапах клешни, остальные — в острых шипах.