Холод
Шрифт:
— Глупец, — резко произнёс Томаш, — никогда так не делай. Никогда не разговаривай с мёртвыми.
За всё наше путешествие я первый раз слышал, чтобы старик говорил таким тоном. Обычно его речь была спокойной и размеренной, а тут на него как будто что-то нашло. Может, и правда, влияет проведённое во Сне время? С ума сходит?
— Ладно, — пожал я плечами. — А почему мёртвые живут в зеркалах?
Старик что-то пробубнил под нос (я даже не расслышал, что именно) и пошёл наверх. Я последовал за ним.
Мы сели за стол.
— Мне страшно, — признался он. — Страшно увидеть, что с ними станет, когда проснутся. Мы не первый раз ходим в Сон. Йозефа я уже лет десять знаю, а Вторака — с самого рождения. Отца его тоже знаю. Может, и правда, Фрейя хотела нас всех получить в жертву? Теперь она получит… Только бы не напрасно. Мне было предсказано, что я погибну во Сне… Да что там, я и так это знал. Сон многих убил. Кто-то погиб от лап мор, кто-то — от прелой хвори. Вот только не думал я, что лишусь рассудка. Сколько ни представлял свою смерть, никогда не предполагал, что она будет именно такой.
— Порой судьба преподносит нам сюрпризы, — отметил я. — Я тоже много чего не предполагал из того, что случилось.
— Не представляю, как ты ещё держишься, — продолжал Томаш. — Пятый день во Сне… — он хмыкнул и покачал головой. — Удивительно. А тебе только память отшибло. Хотя чему я удивляюсь? Ты — светлейший. У вас — защита. Видать, и правда, не положено нам, простым людям, нос сюда совать. Не для нас это место, не дали боги нам силу, чтобы находиться здесь. А мы всё равно прёмся.
— У тебя есть дети? — сменил я тему, чтобы прекратить этот депрессивный монолог. — Чем они занимаются?
— Есть… Старший — в моряках, средний — в солдатах, а младшего Мара забрала, а заодно и двух дочерей прихватила.
— Мне жаль.
— А чего жалеть-то? Чего было, того не воротишь. Двое-то и пожить не успели, померли во младенчестве. А одна — когда сама рожала. И знаешь, что думаю? А хорошо, что так случилось, особенно с теми двумя. Страшен наш мир, очень страшен. Я уже почти пять десятков живу, и такого, скажу тебе, повидал, что и вспоминать не хочется.
«Тебе и пятидесяти нет?» — чуть было не воскликнул я. Томаш никак не походил на человека среднего возраста. На вид я бы дал ему минимум лет шестьдесят.
— Рано нам себя хоронить, — попытался я поддержать его. — Выберемся.
— Помню, отбили солдаты у драконов пятерых девок, — Томаш ударился в воспоминания, не обращая внимания на мои слова. — Жуткое зрелище. После того, что с ними там делали, они все головой двинулись. Четыре бедняжки окочурились, а одна до сих пор возле храма на каталке милостыню просит. Не приведи Диевас попасть к драконам. Да и у кочевников ничего хорошего. Продадут. Город-то наш далеко от застав, а вот деревенским, кто ближе к степи живёт, достаётся часто.
— Что за драконы?
— И про этих не помнишь? Да народец один степной. Вроде и люди на
— Ясно…
Затем Томаш рассказал, как сына забрали в солдаты. Оказалось, тот как-то на рынок пошёл и вербовщиков там встретил. Ну и повёлся на красивые наряды, да на посулы сытой жизни. Тогда как раз время было голодное. И ушёл. Девять лет с тех пор прошло.
— Вот дурак непутёвый, — покачал головой Томаш, — и чо теперь? Муштруют, небось, да шпицрутенами гоняют. И стоит того сытое брюхо?
— А старший?
— Да и старший не умнее. В матросы подался. Тоже мне… Приключений захотел на свою жопу. Вот и получил. Потонет когда-нибудь или на пиратов шахрезидских нарвётся, так и закончит дни свои либо в пасти морского бога, либо в рабстве. Молодец, что сказать! Слушай, кажись, надо будить уже, — внезапно вспомнил Томаш.
Мы растолкали наших спутников и сами отправились на боковую.
Когда я проснулся, в окно уже бил серый утренний свет. Я выглянул на улицу: свинцовое небо висело над землёй, словно желая обрушиться на нас всей свой тяжестью. Шёл снег. Я чувствовал себя разбитым и уставшим. Да и остальные — тоже. Вторую ночь подряд мы спали урывками по два часа. Но, кажется, пока с ума никто не сошёл.
Сегодня мне опять ничего не приснилось. А я ждал. Лишь из сновидений удавалось почерпнуть обрывки информации об этом мире и жизни Даниила. Мне не терпелось узнать ещё что-нибудь, но сны-воспоминания больше не приходили.
Прошка сказал, что хочет отлить, и побежал на улицу, а мы уселись за столом, разделив на всех краюху хлеба.
— Что ж, боги даровали нам ещё один день, — проговорил Йозеф. — Может, нам даётся шанс? Попытаемся сегодня. Но если и сегодня не получится, то надеяться, скажу я вам, больше не на что. Еда и вода заканчиваются, да и следующая ночь нас с ума сведёт. Так что молитесь великому Тенгри, Троим и хранителю Велимудру, чтобы они смилостивились над нами.
Внизу послышался истеричный вопль Прошки. Мы вскочили и схватились за оружие. По лестнице застучали сапоги, и вскоре в трапезную влетел сам Прошка — бледный, как сама смерть.
— Она идёт! — зашептал он. — Она идёт! Я сам видел! Мы все умрём. Спаси нас Диевас!
— Да кто идёт? — гаркнул на него Йозеф. — Говори по-человечески.
— Мара! Мара идёт. Во дворе! Я вышел, а она — там. Мы умрём. Она за нами пришла. Я не хочу умирать.
Это было похоже на бред сумасшедшего. Но мужики, кажется, восприняли слова парня всерьёз. Они в страхе переглянулись.
— Тебе не привиделось? — нахмурился Томаш. — А то вдруг обознался?
— Ды ты чо! Какой обознался? У неё клюка — во! — Прошка развёл руки в стороны. — И лошадиный череп вместо башки. Клянусь членом Перкунаса! Не веришь?