Холод
Шрифт:
— Ну ты даёшь, Сашка, — хмыкнул Томаш, осматривая замороженную руку. — А знаешь, и правда, меньше болит, — он откинулся на кресле. — Поесть бы ещё чего-нибудь. Не наколдуешь, часом, а? Да ладно, шучу. Если бы у кого была возможность жрачку наколдовывать, цены б ему не было. Однако нет такого на белом свете.
Я достал из мешка и положил на стол кулёк с вяленым мясом. Но когда рассказал, откуда у меня эта еда, Томаш расстроился.
— Нельзя такое есть, — вздохнул он. — И тебе не советую.
— Я уже много съел, —
Усевшись в соседнее кресло, я принялся поглощать остатки запасов.
— Тут не только моры водятся, — проговорил старик, глядя в окно. — Крысы, мыши, прочие грызуны. Я даже кабана как-то видал. Не знаю, откуда они тут, но в глазах у них черноты нет, да и, если убьёшь, не тлеют. Но есть их всё равно нельзя, — он помолчал немного, а потом добавил. — Слушай, а дай-ка кусочек, коли не жалко. Живот урчит.
— Ты же говоришь, нельзя есть, — посмотрел я на Томаша с удивлением.
— Плевать. Не хочу тут подохнуть от голода. Лучше в Яви умру, на земле своей, чем в этом Сне поганом.
Я протянул ему ломоть. Томаш откусил, пожевал.
— Крыса, — заявил он авторитетно. — Вяленая крыса. Когда жрать было нечего, мы охотились на них. Это когда я ещё в деревне жил.
Некоторое время мы сидели молча. Лёд на руке стал постепенно исчезать (он не таял, а именно исчезал), и боль вернулась — я видел это по лицу Томаша.
— Ты не первый раз это сделал? — спросил я. — Йозеф говорил, что подобное уже случалось.
— Верно, — вздохнул старик. — Было как-то раз. Заблудились. Две ночи провели во Сне. Тогда рассудок сохранили трое из десяти. Пришлось сделать то же самое. Глотки им во сне перерезали.
— А как выбрались?
— Хранитель дорогу указал.
Мы минут пять слушали, как воют моры за окном. Пистолеты и треуголку я положил на стол рядом с креслом, сумку и перевязь с саблей — на пол.
— У тебя тёмные чары, — вдруг сказал Томаш. — Лёд твой чёрен. Никогда такого не видел. И когда ты колдовал, у тебя глаза почернели.
— И что? — спросил я.
Я насторожился и покосился на пистолеты на столе. Местные жители не очень любили тех, кого считали тёмными.
— Поэтому, видать, ты и ешь местную пищу, — Томаш поморщился от боли в руке. — Если в жилах твоих течёт кровь Чёрного Бога, Сон не причинит вреда.
Старик сидел спокойно. Кажется, он не собирался ничего предпринимать против меня. По крайней мере, сейчас.
— Как тебя угораздило, парень? — спросил он.
— Если расскажу, посчитаешь, что я тоже с ума сошёл.
— Да рассказывай уже, как есть. Любопытство меня гложет. Какого ляда ты тут забыл? Ты же — светлейший. Так? А шатаешься тут неприкаянно в одиночестве, да ещё пепельной смолы где-то наглотался. И не помнишь почему-то ни рожна, хоть и в здравом уме, вроде как. Может, расскажешь уже? Чего скрывать? Мы ж, может,
Про свою прошлую жизнь я не стал ничего говорить. Сказал лишь, что меня пытались убить. Проткнули саблей и бросили во Сне, а девушка с белыми волосами нашла меня и вколола что-то прямо в сердце, после чего раны затянулись, и я очнулся. Вот только почему-то ничего не помню: ни кто я, ни где я.
— Вот так история… — пробормотал Томаш. — Сколько живу, никогда ничего подобного не слышал. Теперь понятно, почему ты про беловолосую девицу спрашивал. Я-то думал, сказки это. А она, видать, и правда, существует… Интересно, кто она? — старик задумался и проговорил уже как-то грустно. — Знаешь, я бы, пожалуй, тоже не отказался принять кровь Чёрного Бога. Всё равно я проклят. Мы, сноходцы, все прокляты богами. Всех нас ждёт лишь Бездна, пустота… Так чего терять-то? Не хочу тут подыхать. Лучше уж там, в Яви, на своей земле.
Я достал из сумки сосуд с пеплом и поставил на стол.
— Да это ж, никак, Саввы котелок. Откуда он у тебя? — посмотрел на меня с подозрением Томаш.
— Да это я, когда Прошку ходил искать, вернулся, забрал. Чего добру пропадать? Из этого можно пепельную смолу изготовить?
— Само собой. Нагреть надо. Испарения выходят, смола остаётся. Её потом водой разбодяжить надо. И этот раствор — внутрь по капле. Насколько мне известно, так обычно делают. А тонкостей, извини, не знаю. Сам не занимался.
— Могу попробовать, — предложил я. — Ты уверен, что хочешь перейти на сторону тьмы?
— Уверен, — буркнул Томаш. — Мне терять нечего. Плевать мне уже на клириков с их кострами, на всех плевать. Буду делать, что хочу. И никто мне не судья, кроме богов. Да и тем такие, как я, не нужны.
Накинув перевязь с саблей и пистолетами, я отправился на кухню искать подходящую посуду и съестное. Обшарил нашу квартиру, квартиру рядом и этажом выше, выломав там двери. Еды не обнаружил, а вот посуда кое-какая нашлась. Вернувшись, я поставил пепел в сосуде на плиту, и через некоторое время на дне осталась густая чёрная жидкость. Её-то и называли пепельной смолой. Разбавив её водой, я получил грамм сто раствора. Слил его в маленькую железную фляжку, найденную в квартире на третьем этаже.
Томаш всё это время сидел в кресле и смотрел в окно, морщась от боли в руке. Моры перестали завывать, и на улице снова воцарилась тишина.
— И что, этот раствор просто пить надо? — спросил я, поставив на стол флягу.
— Наверное, — как-то равнодушно произнёс старик. — Хотя, кто-то говорит, иглами вкалывают. Но иглы же тут нет? А что ещё остаётся? Давай, капни мне чутка. Помру — так помру. Судьба, знать, такая. Всё лучше, чем сидеть и ждать, когда Мара сама придёт.
Пипеткой я набрал жидкость и вручил Томашу. Тот не раздумывая, капнул себе на язык.