И снова уйдут корабли...
Шрифт:
Был в плену… Вроде бы с изъяном, под подозрением — не пустил себе пулю в последний момент, а живым оказался в руках фашистов, может быть, даже поднял руки: сдаюсь! Отдал себя на милость победителей, на милость ненавистного врага.
Но почему же все-таки ему сейчас, после войны доверили командовать таким большим судном? Наверное, простили плен…
Мы ходили по палубам судна, смотрели ходовую рубку, машинное отделение, кают-компанию — все, что обычно показывают на сухогрузе. Потом, естественно, были приглашены в каюту капитана — на чай.
Чай, естественно, был грузинским, высокого
— Это лучший сорт в Грузии, — пояснил хозяин каюты. — Я его пью с детства и каждый раз наслаждаюсь.
— Честно говоря, Анатолий Алексеевич, как-то неожиданно здесь, в Мурманске, в Заполярье, встретить моряка-грузина, — признался я. — На Черном море понятно, а здесь…
Он усмехнулся:
— Я родился и вырос в Грузии на берегу Черного моря, но, честно говоря, мне больше по душе северные моря.
Я обратил внимание на небольшую картину маслом, которая висела на стене капитанской каюты. Любопытная картина! На переднем ее плане — черный силуэт небольшого судна. Оно осело на корму, его палубные надстройки объяты пламенем, мачты обломались, торчат, как щепы, но с бака целит в море свой узенький ствол маленькая пушка, а возле нее темные фигурки людей. У дула пушки проблеск пламени — орудие ведет огонь по огромному военному кораблю, изображенному на втором плане картины.
— Что здесь происходит? — спросил я капитана. — Кто с кем сражается?
Качарава неопределенно двинул бровью:
— Да так просто, один военный эпизод… — и потянулся к заварному чайнику, подлить в наши чашки.
— А все-таки! — настаивал я.
— Долго рассказывать… — отозвался нехотя. — Когда-нибудь в другой раз…
Изображенная на картине неравная морская схватка произвела на меня впечатление, при прощании я снова спросил об этом, и снова капитан уклонился от ответа.
Когда мы с Костылевым возвращались из порта, я завел речь о картине.
— Сам ее видел впервые, — ответил он, — Но думаю, что на ней изображен бой «Сибирякова» с немецким линкором «Адмирал Шеер». Слышали об этой истории?
— Нет! Разве был такой бой?
— Был. И я вам скажу, под стать подвигу самого «Варяга». Даже похлеще: маленький ледокольный пароходик против фашистского броненосного рейдера! «Сибиряковым» командовал Качарава.
— Так он же герой!
— На флоте так многие считают. Но у вас в Москве начальство думает, к сожалению, иначе…
И посоветовал позвонить Качараве домой — он живет здесь, в Мурманске, — договориться о встрече.
— Может, дома сумеете его разговорить.
В центре Мурманска в доме, окна которого глядели на свинцовые волны северного моря, я оказался в мире далекой Грузии. В гостиной на стене был домотканый грузинский ковер, на столе тарелки с грузинским орнаментом, на тарелках приготовленный по-грузински шашлык и темноволосая быстрая хозяйка с милым кавказским акцентом.
— Пожалуйста, не стесняйтесь! — повторяла она. — У нас в Грузии говорят: радость не в том, чтобы вкусно поесть, радость в том, чтобы вкусно угостить.
Обстановка за столом сразу же сложилась непринужденно. Может, она и помогла Качараве быть откровенным? Он мне рассказал историю
— Я стоял на крыле мостика… — рассказывал Качарава. — И помню, как в ответ на наши залпы на линкоре медленно повернулась башня орудий главного калибра, потом медленно опустились четыре серых ствола и глянули черными зрачками своих дул прямо мне в глаза. Я понял: это глядит в меня моя смерть.
Потом блеск адового огня, грохот, треск, шипение пара, резко вздыбленная под ногами палуба и постепенно мутнеющее сознание, как у человека, идущего на дно.
«Сибиряков» погиб вместе со своим экипажем. Шестеро оставшихся в живых пытались спастись в шлюпке, куда погрузили потерявшего сознание капитана. Но к шлюпке шел немецкий катер.
Уже после войны сибиряковцы узнали, что подвиг их был не напрасен: прибывшие по их зову самолеты сумели помешать линкору подстеречь крупный караван с оружием.
Подвиг был достоин восхищения. Но тогда, сразу после войны, к таким, как они, подходили по одной принятом мерке: были в плену! Значит, нарушили присягу на верность! Таскали на дознания. Требовали новых и новых подробностей. Потом вроде бы простили, учитывая героический бой «Сибирякова», но простили без особой охоты. И в печати — ни строчки!
— Все-таки напишу! — храбрился я. — Это же несправедливо, нелепо, преступно, наконец, замалчивать подвиг, который делает честь нашим морякам.
Качарава снисходительно усмехнулся.
— Зря потратите время и силы!
Время и силы пришлось потратить. И немало. Шел пятьдесят четвертый год… «Комсомольская правда», в которой я тогда работал, умела быть настойчивой. На нее цикали, а она держала свой курс. Уж не знаю, на каком уровне, должно быть, на весьма высоком, наконец, скрепя сердце разрешили.