И снова уйдут корабли...

Почивалов Леонид Викторович

— Это же океан, а не подмосковное водохранилище, — сказал Арам Михайлович Оганов, капитан «Лермонтова».

Как журналисту он сделал мне исключение — разрешал бывать в ходовой рубке, наблюдать за работой судоводителей. С Арамом Михайловичем, одним из лучших капитанов советского флота, мы были знакомы давно, несколько лет перед этим он вел из Ленинграда в Монреаль другой лайнер — «Александр Пушкин», открывая первую в истории трассу от берегов Советского Союза к берегам Американского континента. Мне посчастливилось участвовать в том рейсе. Мы сдружились.

И вот в этот раз были снова на пути к Америке — открывалась

пассажирская линия из Ленинграда в Нью-Йорк.

— Ничего! Скоро не только к берегам Америки, к сaмым далеким и заповедным берегам в океане будем возить пассажиров. — Оганов был уверен, что эра советского пассажирского флота в Мировом океане только начинается и сейчас самое главное для нас — завоевать престиж за границей — надежность, комфорт, гостеприимство.

Однажды утром Арам Михайлович позвонил мне с мостика:

— Идите скорее сюда! Кое-что вам покажем.

«Кое-что» оказалось лайнером, который шел навстречу «Лермонтову». Даже издали было ясно, какой это огромный корабль, нашему и не сравниться с ним в величине. Оганов дал мне бинокль, и я прочитал на борту приближающегося судна: «Франция». Ого! Сама «Франция»! Один из самых крупных и роскошных в мире лайнеров! Его строгие черные борта, ярко-белые палубные надстройки, его элегантные очертания, несмотря на величину, подлинное изящество в каждой детали облика свидетельствовали о высокородстве. Лайнер напоминал светского джентльмена, облаченного во фрак и манишку и собравшегося на придворный раут. Куда нам до него! Когда корабли поравнялись, наш «Лермонтов» показался рядом с «Францией» робким угловатым подростком. Как и положено по старшинству, он первым и поприветствовал по радиотелефону коллегу, поинтересовался, откуда следует. Коллега ответил: следует из Америки, из Нью-Йорка, комплект пассажиров неполный, но высшие классы заняты — путешествуют состоятельные.

— А у вас как? — поинтересовался капитан «Франции».

— Идем в Америку первым рейсом, — ответил Оганов. — Пассажиров тоже немного — только начинаем утверждать себя на линии. Конечно, с вами нам пока не сравниться.

Оганов, сжимая в руке шишку микрофона, помедлил, потом спокойно завершил сообщение:

— Но у нас на борту композитор Дмитрий Шостакович. Он следует в Нью-Йорк. Слышали о таком композиторе?

— Естественно!

Некоторое время французский радиособеседник молчал:

— Неужели сам Шостакович! — выпал из настенного динамика удивленный голос француза. — Вам повезло, коллега!

Снова помолчали; вдруг в динамике шевельнулась улыбка:

— Спросите у композитора Шостаковича, не хочет ли он пересесть к нам? У нас попросторнее. И ради него мы готовы повернуть назад — раз ему так уж надо в Америку.

Дмитрий Дмитриевич появился на палубе только через пять дней пути, когда мы были уже в середине Атлантики. Мы проходили так называемые Конские шпроты, где океан чаще всего спокоен и добр, и многие высыпали с утра на палубы, наслаждаясь прохладным морским бризом.

Я увидел Шостаковича на прогулочной палубе. Он сидел у борта в шезлонге и смотрел на океан. Мне очень хотелось заговорить с ним. Но нас заранее предупредили: Дмитрия Дмитриевича не тревожить, чувствует он себя неважно, и ему полезнее побыть в одиночестве. Я и не рассчитывал на разговор, когда проходил по палубе мимо него.

Но он вдруг сам обратился ко мне с самым что ни на есть нехитрым вопросом:

— Не правда ли, отличная погода?

Понятно, мне повезло и было бы глупо не воспользоваться возможностью хотя бы для короткого разговора. В ответ я тоже банальными фразами подтвердил, что погодка, действительно, отличная, что при такой погодке морское путешествие одно удовольствие. Вот если бы так было до самого Нью-Йорка… Оп вежливо кивал, на его бледных тонких губах светилась легкая улыбка, я подумал, что, наверное, Дмитрий Дмитриевич чувствует себя уже лучше на свежем воздухе, что ему, должно быть, надоело затворничество. Он подтвердил эту мысль, сказав негромко, скорее даже не мне, а самому себе:

— Хорошо смотреть в океан…

Зная музыку Шостаковича, я был убежден, что ему наверняка должна нравиться эта великая и могучая стихия, которая таилась за бортом судна, что, конечно, океан по душе такому человеку, но не тихим и покорным, как сейчас, а бурным, страстным, в борении. Я сказал ему об этом. Он улыбнулся, задумчиво помолчал, по-прежнему глядя куда-то в забортный простор, и стекла очков его, казалось, впитали в себя морскую голубизну.

— Нет! Пожалуй, все-таки лучше океан спокойный. Особенно сейчас, когда идем к другому континенту. — И вдруг совсем неожиданно для меня, незнакомого Дмитрию Дмитриевичу человека, признался с доверчивым откровением, даже с какой-то беззащитностью — Что-то устал я от борений…

Наверное, мой неожиданный разговор с композитором придал уверенность судовому начальству. Значит, столь почетный пассажир снова стал доступным. На другой день объявили: вечером в музыкальном салоне лайнера состоится концерт судовой художественной самодеятельности. На концерт пригласили и Шостаковича, и он пришел. В зале оказалось довольно много зрителей, в основном это были иностранцы — американцы, англичане, французы, которые направлялись в Америку. Шостакович с женой скромно пристроился в сторонке с самого края ряда.

Перед началом концерта на сцену вышел первый помощник капитана:

— Дамы и господа, товарищи! — начал он, оглядев зал, как бы оценивая сидящих в нем. — Прежде чем начать наш концерт, я хочу с радостью и гордостью сообщить, что среди нас присутствует такой же, как вы, пассажир, великий композитор нашего времени Дмитрий Шостакович.

Все зааплодировали, и десятки пар глаз торопливо зашарили по залу, отыскивая человека, которого называли «великим», не сразу и нашли, а некоторые не нашли вовсе — не видели раньше даже его портретов. Дмитрий Дмитриевич помрачнел лицом, огорченно покачал головой — такое он не терпел.

Рядом со мной в зале сидела средних лет американка Барбара Купер. В ресторане ее определили за мой стол. На «Лермонтове» она оказалась в общем-то случайно. В Лондоне узнала, что в Нью-Йорк идет русский лайнер, билет ей вполне по карману. Так стала нашей пассажиркой. Кроме всего прочего, Барбаре Купер хотелось посмотреть, кто такие русские, живых русских вблизи она никогда не видывала. «Мой дядя русских знал, много рассказывал о них, — сообщила мне Барбара. — Во время войны он был моряком и встречался с вашими. А я русских видела только в кино. И там все они были такие свирепые, — она осторожно улыбнулась. — И вот я решила рискнуть. Люблю приключения!..»