И снова уйдут корабли...

Почивалов Леонид Викторович

Мы поборемся, мы еще не сломлены, говорили эти глаза, они улыбались мне, они убеждали: не верь больничной подушке, это недоразумение, это временно, по губы были жестко сомкнуты недугом.

Назо увела меня в другую комнату. Мне кажется, она не так уж изменилась внешне с того далекого дня, когда я впервые увидел ее в Мурманском порту возле только что пришвартовавшегося «Байкала», — грузинки умеют отважно сопротивляться разрушительному бегу времени. Как и тогда, в лице Назо все то же знакомое мне выражение, которое неизменно присутствует у жен моряков, — в нем мудрое и печальное терпение: все равно ничего не изменишь, коль ты замужем

за человеком, уходящим в море на долгие месяцы!

Она мне сказала:

— Это последствия ранения и плена, — вздохнула и добавила обреченно — И теперешней его работы. Он хочет навести здесь такую же дисциплину, к которой привык в Арктике.

Помолчала, потеребив край темного горского грузинского платка, который был накинут на ее плечи и как бы подчеркивал печаль, поселившуюся в этом доме.

— Вы же знаете его… Он непреклонен. А многим это не нравится. И здесь, и в Москве. Надо его отправлять на лечение в Москву, написали туда…

В низинке между двумя хребтами на африканском берегу я разглядел небольшой светлостенный городок — он уступами забирался по склонам двух невысоких гор почти до самых их вершин. «Витязь» подходил к Сеуте — главному и единственному городу крошечной колонии на африканском берегу Гибралтара — Испанскому Марокко.

Судно поставили у дальнего причала, спустили трап, два ленивых пограничника в форме испанской королевской полиции, не торопясь, проштамповали наши паспорта, и мы шагнули на берег Африки. Городок был пестрым, крикливым, бестолковым, целиком состоящим из бесчисленных лавочек, лавчонок и магазинчиков, набитых бесчисленным количеством вещей самых разных и чаще всего бесполезных. Живет Сеута за счет бункеровки заходящих сюда торговых судов и на торговле бросовым ширпотребом, рассчитанным на моряков, у которых в попутных портах времени в обрез.

Через час хождения по горбатым улочкам городка устаешь от пестроты витрин с барахлом, от криков зазывал: «Купи Купи!», от приставаний чернявых мальчишек с сапожными щетками в руках: «Сеньор, у вас грязные ботинки!»

Если взглянуть на восток, то в жарком мареве солнечного дня прорисовывается синеватый горб хребта Сьерра-Бульонис. Именно этот горб и именуется одним из Геркулесовых столбов, а второй — на том берегу пролива — он еле-еле угадывается, будто легкий карандашный штришок на бумаге, — это Гибралтарская скала. Мы у старинных ворот в океан. Завтра через эти ворота выйдем в Атлантику к новым берегам и странам.

В порту недалеко от «Витязя» бросилась в глаза серая махина только пришвартовавшегося судна и красный околыш на его трубе — наш! Танкер: приятно встретить своих в чужом порту! Я подошел к соседу — он раза в три больше «Витязя». На носу его имя — «Херсон», на корме порт приписки — Батуми.

Вечером заглянули к соотечественникам в гости. Капитан и его помощники встретили так, будто давно ждали, будто специально зашли в эту крошечную Сеуту, чтобы поужинать вместе с витязянами, наговориться вдоволь с новыми людьми. Их понять можно. Уходил «Херсон» из своего Батуми в рейс всего на три недели, а оказалось, что в пути пятый месяц. И конца дороги не видно. Зашли в Сеуту за топливом. Отсюда отправятся в Аргентину, потом в Индию, потом в Пакистан… А до Сеуты скитались по просторам Атлантики и Средиземного моря, где только не побывали! Работают на фрахте — кто наймет. Нелегкая доля у скитальцев-моряков. А им ко всему прочему

не везло с погодой. Недалеко от берегов Португалии попали в ураган. Девять дней штормовали. Получили сигнал бедствия с борта греческого судна — треснул на волне корпус. Немедленно пошли к греку на выручку, но раньше подоспело наше судно «Руза». Но к тому времени греческий сухогруз уже затонул. Всех спасти не удалось…

— Да и сейчас погода в Атлантике скверная. По прогнозу новый циклон идет. Так что держитесь, ребята!

— Будем держаться. Другого не дано.

Я спросил про Качараву: как он?

Капитан, средних лет, по виду суровый человек, вдруг прояснился в лице:

— Вы его знаете?

— Давно.

— Вроде бы получше Анатолию Алексеевичу, — охотно сообщил — В порт заглядывает. Прихрамывает, но идет уверенно, голову назад откидывает, не сломлен человек.

— Можно с вами послать ему письмо?

— Конечно. Он обрадуется: весточка из Сеуты! Теперь суда его пароходства по всему миру. Пишите! Сам зайду к нему в Батуми и вручу лично!

Я писал Анатолию Алексеевичу о том, что моряки помнят его, что все витязяне шлют привет ему, легендарному капитану, что завтра мы уходим в океан навстречу шторму, но, как говорят моряки, именно в штормах понимаешь, что значит жизнь…

Вернулся домой из плавания нескоро. Дома меня ждало письмо из Батуми. Капитан танкера «Херсон» писал, что, прибыв в Батуми, он в тот же день пошел к знакомому дому на тихой батумской улочке. Письмо из Сеуты он передал вдове капитана Качарава.

…За бортом плескались тяжелые, со свинцовым отливом волны Карского моря. По спикеру сообщили, что время завтрака. Надо идти в столовую команды. Я еще мало кого знаю из экипажа. Встретился мне на трапе молодой человек с ладной фигурой, в хорошо пригнанной к ней морской форме. По лычкам на погоне я понял, что старший помощник. А раз так, значит, именно он и стоял под утро на вахте, как положено старшему после капитана. Значит, именно он и приказал там, возле острова Белуха, салютовать гудками далекому прошлому.

Поймав мой взгляд, моряк задержал поднятую над ступенькой трапа ногу, зрачки его сузились, и я почувствовал, что он вроде бы что-то пытается припомнить.

— Простите… — проговорил неуверенно. — Что-то мне кажется, будто я вас встречал когда-то… Не в Батуми ли? Не вы ли приходили к нам в училище, в тот день вместе с капитаном Качаравой?

В Гавре для всех нас совершенно неожиданно на борт лайнера поднялись два новых пассажира — немолодой, чуть сутулый человек в очках и темноволосая женщина. За ними следовал по трапу матрос и нес их чемоданы. Я взглянул на мужчину и обмер: это был Дмитрий Дмитриевич Шостакович.

Весть о том, что на борту «Михаила Лермонтова» оказался выдающийся композитор, мигом распространилась по судну. На борту были западные корреспонденты, и они решили, что им чертовски повезло: можно взять интервью у самого Шостаковича! Но их ждало разочарование. Композитор был не очень здоров и после выхода судна из Гавра из своей каюты не выходил, даже в ресторан на обеды.

«Михаил Лермонтов» вышел в просторы Атлантики и устремился на запад в ту сторону, где каждый вечер прямо по курсу судна садилось солнце. Океан был пустынен, и казалось странным: мы находимся на проторенной трассе из Европы в Америку, а корабли встречаются так редко.