Идущие в ночь
Шрифт:
— Спасибо, — улыбнулась я.
Страж вежливо лязгнул в ответ.
— Вам, наверное, сейчас трудно будет найти путь. Я выведу вас отсюда.
Он повернулся и пошёл обратно через Железное поле. На этот раз стальная трава сама расступалась перед ним, открывая широкий проход. Я взяла Ветра под уздцы и осторожно двинулась вслед за Стражем. Клинки тихо позвякивали, смыкаясь позади нас плотной стеной.
Когда мы наконец миновали последний ряд железных клинков, я обернулась. Поле казалось огромным. Гораздо больше, чем виделось изнутри. Далеко-далеко, в нескольких перелётах
Ничего, когда-нибудь я додумаю и её. Когда-нибудь потом. Тем более, что во мне окрепла уверенность, что это «потом» у нас будет.
А через несколько шагов я получила ещё одно свидетельство в пользу своих мыслей о расстоянии. Страж Руд, проведя нас через поле, как-то незаметно оказался позади. Я продолжала идти вперёд, ведя за собой вороного жеребца, и вдруг почувствовала, что ступаю не по хрусткой ржавчине, а по мягкой земле.
Я подняла голову.
Небо пылало чистым багрянцем четтанского заката. Алый шар Четтана повис над самым горизонтом. Лёгкие облачка, подсвеченные солнцем, были прозрачно-оранжевыми.
Мы вернулись.
Только увидев играющий всеми оттенками закат, я осознала, насколько тусклым и однообразным было небо в том месте, откуда мы пришли. Мне не зря казалось, что за сплошным покровом туч нет солнца. Его там действительно не было! А красноватый оттенок всему придавал не свет Четтана, а ржавчина, оставшаяся от прежней, разрушенной вехи.
Да, кстати! Теперь, когда веха пройдена, надо бы расспросить обо всём странную девочку с рыжими косичками. Судя по всему, она знает много полезного. Эх, Тьма, слишком скоро пересвет. В Железной долине я совсем утратила представление о времени.
— Хэй!
Я вдруг сообразила, что не знаю даже, как окликнуть девочку. Джерхи побери, как её зовут? Я оглянулась.
Позади было беспорядочное нагромождение камней — от крупного щебня до глыб высотой в два человеческих роста. Если бы у меня ещё оставались сомнения, как именно мы сюда пришли, при взгляде на это каменное безобразие они бы исчезли без следа. По этому нагромождению не то, что конь с поклажей — по нему и карса вряд ли проберётся.
Девочка, повернувшись ко мне спиной, спокойно уходила в сторону каменной осыпи, постукивая сандаликами. Я изумлённо окликнула её:
— Постой! Ты куда?
Девочка обернулась, тряхнув косичками.
— Ты кто вообще? — выпалила я. — Как тебя зовут?
— Зачем одному оборотню знать ответы на столько вопросов? — улыбнулась девочка, забавно сморщив курносый нос. — Можешь звать меня, как хочешь. Мне будет приятно, если ты попрощаешься со мной по имени. До свидания, Тури.
Она замерла в ожидании. Не знаю, почему я восприняла её слова всерьёз. Очень странные слова. Может быть, потому, что всё, связанное с этой девочкой, было странным — и по-настоящему серьёзным.
— До свидания, — послушно сказала я. — До свидания… Амма.
Девочка кивнула. И скрылась за каменным блоком. Тьма! Ведь я же её толком ни о чём
— Хэй, Амма! — крикнула я. — Подожди!
Совсем забыв о том, что Четтан уже почти скрылся за горизонтом, я бросилась за девочкой.
Глава двадцать четвёртая
Меар, день двенадцатый
Разрази меня Тьма двенадцать раз поперёк и вдоль!
Я вскочил с четверенек и принялся яростно скрести зудящие ладони. Меар вставал, окрашивая тени из густо-синего в почти чёрный цвет. Вулх тихо ворчал и ворочался во мне, устраиваясь поудобнее. По привычке я всё ещё делил себя на две половины, хотя они уже практически слились в единое целое. Ну легче мне так, легче, понятно? Привычнее.
На этот раз я помнил почти весь четтанский день. Лучше бы я его не помнил, ей-ей! Потому что вылепленная под вулха моя сущность такого натерпелась за время с последнего пересвета, что впору теперь полкруга отлёживаться в берлоге и хлестать пиво для успокоения!
Я не знаю, как перенесла пребывание в разрушенной вехе железа Тури, но вулх-Моран туда постарается вовек не возвращаться. Поймите меня верно: я, конечно, во многом трусоват… Ведь я оборотень и привык сжиматься в комок от малейшего тревожного шума на пересвете. Но вообще-то трусость не мешает мне бороться с окружающим миром — драк, например, я вообще не боюсь. Смешно сказать, но в цехах Торнсхольма, Ривы и Плиглекса меня считали отважным человеком! Только из-за того, что я не боялся меча и стрел — знали бы мои собратья по цеху, чего я на самом деле боюсь до кровавой пелены перед глазами…
Но я отвлёкся. Так вот, хоть мы и не встретили вчера ничего такого, чего я традиционно боюсь как анхайр, безрассудное желание тела рвануть прочь, куда угодно, лишь бы отдаться бегству, иллюзии спасения, не покидало меня почти весь день. Меня пугает отсутствие солнца на небе — хоть какого-нибудь. Вчера солнце отсутствовало. Понятия не имею, как такое может быть, и почему я при этом остался вулхом.
А мёртвая веха металла? Да у меня до сих пор поджилки трясутся от воспоминания от висящей в воздухе боли! Я её чуял каждой шерстинкой своей серой шкуры, слышал эту боль, видел, осязал!
Словно всю боль человечества собрали в одном месте и обрушили на мою бедную голову. В тот момент — голову вулха. Моран-человек — я, то есть — скорее всего, перенёс бы это спокойнее. Точнее, сдержаннее.
А костёр? Звери вообще не любят огня и благоразумно сторонятся его. То пламя, что неистово пожирало железные ветки, выдавило из вулха остатки мужества. Интересно, я в голос выл, или всё-таки сдерживался? Не помню, хоть тресни.
Ну, а уж когда из рыжей, пахнущей ржавчиной земли полезли железные ростки и сменили попеременно несколько цветов, душа моя прочно влипла в пятки и находится там до сих пор. Явившийся вторично Страж Руд уже ничего не смог изменить в моём настроении — бояться сильнее я просто не мог. Вулх окончательно потерял голову, особенно после того, как из звериного тела отпили крови, и держался только благодаря мне, Морану, человеческой половине анхайра.