Идущие в ночь
Шрифт:
Его-то что с нами объединяет? Ну, нас с Тури — понятно, что. Но Корнягу? Что есть в нём такого, чего не найти в тысячах обычных людей, которым путь в У-Наринну ни за что не отыскать?
Не знаю. Просто не знаю. Может быть, когда-нибудь я пойму это. Но для этого нужно будет стать таким же мудрым, как чародеи. Я не могу понять — таков ли Лю? Иногда кажется, что у него множество лиц и множество характеров. Что он может быть одновременно и мной, и Тури, и даже Корнягой. И лекарем Самиром. И Иландом, древним, как небо, хорингом, помнящим Смутные дни от начала времён.
Может быть и Лю-старикашка — всего лишь одно из множества лиц, присущих неведомому мне чародею. Всё может быть.
Вдруг я осознал, что не удивлюсь, если окажусь прав. У-Наринна покажет. Умение не удивляться — первый признак мудрости.
Но истинным мудрецом можно стать лишь тогда, когда снова повезёт обрести умение удивляться.
Я чувствовал, что до второго Знака остаётся совсем немного идти. В смысле — ехать, я ведь верхом на Ветре. Скорее всего, я успею ещё до пересвета. Горы на горизонте оставались далёкими и зыбкими, хотя Ветер шёл размашистым экономным галопом. Я уже имел возможность убедиться, что он в состоянии скакать так дни напролёт. Грустная карса отстала, но не потому, что не могла угнаться за конём, а из-за той же грусти. Когда она бывала в добром расположении духа, Ветра она могла и обогнать.
Меня всё больше стал занимать вопрос: почему молчит Корняга? Это болтливое создание словно воды в дупло набрало. Конечно, досталось ему недавно, обгорел, но ведь сам говорит, что ничего страшного. Не сожрало его пламя — значит, оклемается. Непохоже, чтобы он особенно страдал от этого.
Мне кажется, он что-то чувствует. Что-то очень неприятное, но мне говорить либо не хочет, либо побаивается.
Я придержал Ветра и пустил его шагом. Пусть отдохнёт, порядком уже отмахали. Хорошо скакать по равнине, расстояния съедаются мигом, не то что по горным осыпям или по лесу — день тащишься, а с места вроде и не стронулся.
— Скажи-ка, пень мой любезный, — обратился я к Корняге, и тот даже ёкнул от неожиданности. Наверное, моя вежливость его поразила. — Слышь, нет?
— Слышу, Одинец, слышу…
Корняга говорил с опаской и плохо скрываемым удивлением.
— Ты чего притих, а? Обыкновенно болтаешь, как сорока, а тут второй день от тебя слова не добьёшься.
— Ну… — протянул Корняга, лихорадочно прикидывая: как бы поудачнее соврать. Но я его видел насквозь.
— Только не нужно сказок, — предупредил я. — Ты тоже что-то чувствуешь?
Корняга поёжился, шевелясь на плече.
— Чувствую, Одинец.
— Что?
— Магию.
— Ты способен чувствовать магию?
— Да. Я ведь тоже, в общем-то, порождение магии.
— Чьей? — неожиданно заинтересовался я. — Хорингов?
— Нет, тех, кто правил этим миром до них.
— Предтечи?
— Да. Но они, понятно, называли себя иначе.
— Как?
— Ар…
Я, вывернув шею, умудрился в упор глянуть на Корнягу.
— Не знаю, — наконец признался он. — Откуда мне знать?
Действительно — откуда?
— Что за магия? — спросил я, возвращаясь к более насущным вопросам.
— Тоже не знаю. Но она преследует нас. Знаешь, что мне на ум пришло? Ползёт себе жук по столу в тёмной пустой таверне. А над столом склонился человек с лампой в руке, и круг света падает на столешницу. Маленький такой круг, жук едва умещается. Он хочет выскользнуть из круга света, лапами перебирает, спешит, бежит, но человек двигает лампу — и круг света настигает жука вновь. Жук снова бежит — но ему не уйти, потому что в сравнении с человеком и лампой жук — ничто. Он может только подбежать к краю стола и упасть на пол.
— Жуку падение со стола совсем не повредит, — заметил я, поражённый таким поэтичным сравнением. Ну, даёт пень! — Если ты хотел сказать, что мы бегаем по краю стола.
— Но круг света настигнет жука и на полу, — вздохнул Корняга. — Даже если он не разобьётся. К тому же, на полу жука легче раздавить сапогом, чем на столешнице.
— Значит, останемся на столе, — решил я и ненадолго умолк.
По правде говоря, Корняга очень удачно облёк в слова всё то, что я чувствовал. А чувствовал я вещь, которую боялся в этом мире сильнее всего.
Охоту. На оборотней. На меня и Тури. Чужая магия кралась по нашему следу, нащупывала нас с карсой, выискивала на пути в У-Наринну. С какой целью — можно и не говорить. Оборотней ищут только затем, чтобы убить. Я знал всего два исключения: лекарь Самир искал оборотней, чтобы лечить, а Лю-чародей отыскал нас с Тури, чтобы послать в У-Наринну. Кстати, ещё неизвестно, не равносильно ли это убийству.
Впрочем, я не верил, что Лю посылал нас на смерть, потому что это ничем не помогло бы ему, чародею. Не имело это никакого смысла. А вот если мы выживем, и все трое прорвёмся к Трону…
«Стоп! — сказал я себе. — Это не больше, чем твои домыслы, Моран. Не беги впереди телеги, целее будешь.»
— Кто может нас искать? — пробормотал я. — Кто-то, обладающий магией. Этот, как его… Седракс. Или снова хоринги. Хотя нет, магия хорингов совершенно непонятна, но легко узнаваема, и её ни с чем не спутаешь. Нас преследует не их магия. Людская.
Значит, либо Седракс, либо кто-то ещё, мне неизвестный. Да и Седракс, по сути, мне неизвестен. Только имя, да и то ненастоящее, потому что истинное своё имя чародей не откроет никому и никогда.
Если нас выследят… то за каждым кустом может сидеть кто-нибудь вроде Чистого брата. Просто человека я разделаю в капусту, одного, двух, трёх. Если они не мастера клинков. Или другого оружия. Если мастера — мне придётся повозиться, а то и применить кое-что из арсенала тайных приёмчиков… не всегда честных. Но я никогда и не говорил, что собираюсь драться честно.
«Погоди, Моран, — одёрнул я себя. — В твоём Каменном лесу снова стало темнее. Ну их, эти удары исподтишка и отравленные иглы. Что ты, не справишься простым мечом? Да ещё если рядом карса и Ветер?»