Идущие в ночь
Шрифт:
Но вулх, понятно, этого не сделает, а поэтому дорога в Риву обыкновенно занимала у жителей Храгг не меньше пятнадцати синих дней. Ведь нужно было ещё всё рассчитать таким образом, чтоб никто из внешнего мира не догадался, откуда бредёт на базар никому не известный путник, и почему перед пересветом на Четтан он постоянно исчезает и до восхода Меара его не видно. В городе анхайры-соседи никогда не задерживались дольше, чем на один синий день. Полагаю, нетрудно понять — почему так.
Я об этом совершенно не вспоминал, захваченный новыми, восхитительно взрослыми вещами — одеждой, обувью, ножом, который дал мне Жош. Я позабыл обо всём и согласен
Наверное поэтому я почти не запомнил прощание. Жош и Накуста знали, что никогда меня больше не увидят. Но я до сих пор не понимаю, почему они верили, что я пройду сквозь сжимающееся кольцо Чистых братьев и вооружённых вилами и цепами крестьян с горящей ненавистью в глазах.
Я сквозь него прошёл, и даже не заметил этого. Загадка, на которую ответа теперь не даст никто. В Логе я всласть наигрался в охотника, почти научился бросать нож, коротко, без замаха, и практически всегда нож втыкался отточенным кончиком в дерево, упруго дрожа. Даже туес набил сотами, как и требовалось. Потом с удовольствием слопал несколько ломтей ветчины с краюхой хлеба, натёртой луком и сдором, запил из соседнего ручья, и двинулся назад, торопясь, потому что мог не успеть до заката, если что-нибудь задержит.
Сумка со снедью, почти не полегчавшая, била меня по боку в такт шагам. Туес распространял дразнящий запах мёда, а я шёл, гордый самостоятельностью, и даже опухшие места пчелиных укусов, от которых я, понятно, не уберёгся в должной мере, не волновали меня совершенно. И, конечно же, я не успел, потому что в лесу трудно угадать время, оставшееся до пересвета.
Теперь мне кажется, что даже это Жош и Накуста предусмотрели.
«Если пересвет застигнет тебя не в Храггах, — много раз наставлял меня отчим, — ничего страшного. Сними одежду и спрячь её, чтобы никто, кроме тебя, не отыскал. Запомни, и обязательно пометь место. Помочись где-нибудь рядом, вулху это пригодится в качестве знака.»
Я разделся, сложил вещи в куртку, связал шнурком воротника и закопал в опавшую хвою прошлого круга вместе с сумкой и укутанным туесом. Поверх особым образом набросал сучьев. Оцарапал кору на приметной терхе и запомнил, как она расположена относительно сторон света и моего тайника.
Если вулх уйдёт за четтанский день куда-нибудь, я потом смогу вернуться, потому что вулхи никогда не идут весь день в одном направлении, а в основном рыскают невдалеке от того места, где застало превращение.
И пришла Тьма.
Меарским утром я очнулся носом в основание своей меченой терхи. Вулх не подвёл меня. Тучи за красный день растащило ветром, и косые лучи Меара полоскались в верхушках терх и сосен далеко вверху. У подножия деревьев густели тяжёлые лиловые сумерки. Тайник мой оказался в порядке, только белки или бурундуки пытались добраться до сумки с едой. У них, хвала динне, ничего не вышло, потому что сучья я навалил поверх тайника тяжёлые, да и укутал всё достаточно надёжно. Размышляя, не влетит ли мне от Накусты за непредвиденную днёвку в лесу, я направился к Храггам. От Жоша точно не влетит: не зря же он снаряжал меня, словно посылал
А вот Накуста… Женщин я понимал плохо. Впрочем, и до сих пор понимаю плохо.
Людей я почуял перед самым полуднем, когда уже не первый час сидел в малиннике и проклинал себя. Дело в том, что, пройдя каких-то полтысячи шагов, я заполз в малинник и затаился. Что-то не пускало меня в Храгги. Ну не мог я туда идти сейчас, не мог, хоть тресни, и почему — не понимал. Словно внутри засела какая-то упрямая тварь и держала меня на цепочке. Потом я сообразил, что и вчера вечером не слишком-то спешил домой — путь, который я выбирал, скорее позволял отыскать удобное место для тайника и превращения, чем приближал меня к деревне. Только вчера я ещё сам не понимал, что делаю. В общем, сидел я в малиннике и переполнялся помалу страхом, когда раздались голоса. Людей было много и орали они что-то похабное. Часто поминали «проклятых оборотней» и «осиное гнездо». Кто-то тянул пьяную песню.
Будь у людей собаки, мне бы не отсидеться. Но собак увели к Риве Чистые братья, а я напоролся на возвращающихся по домам крестьян. Крестьяне после резни в Храггах перепились пива и не особенно разглядывали то, что крылось в зарослях.
Полумёртвый от страха, я сидел в малиннике ещё долго после того, как голоса затихли вдали. Понятно, о несчастье я ещё ничего не знал и очень переживал, что мне всё-таки влетит от Накусты за долгую отлучку.
Лишь спустя добрый час я выполз из укрытия и мышкой поспешил к деревне.
Запах гари толкнулся мне в ноздри задолго до того, как я проскочил тропу к реке и осиновые веши. А запах крови я почувствовал только на границе пожарища. Даже гарь не могла перебить этот острый упрямый запах, знакомый каждому вулху.
Только это пахла своя кровь, а не кровь умертвлённой добычи.
Ничего. Чёрно-серое пепелище вместо деревни и запах крови анхайров.
Туес вывалился у меня из рук, и истекающие мёдом соты упали на жирную золу.
Мне было тогда неполных десять кругов. И совершенно ясно, что именно тогда начался теперешний я, теперешний Моран. Вернее даже, не теперешний, а тот, что совсем недавно встретился в Дренгерте с Лю-чародеем. Ибо за эти неполные одиннадцать дней пути произошло почти то же самое, что в лесу у сожжённых Храгг.
Жизнь миновала крутой поворот и выбралась на совершенно новый, неизведанный участок пути. Что ждёт там, в неясной пока мгле над дорогой, уводящей в непроницаемую даль?
Впрочем, я знал. Там ждёт Каменный лес.
Дорога к нему ведёт через Дикие земли, через наши с Тури души, через веру и неверие, через вехи воздуха, воды, огня, земли и железа, через слово, которое нужно держать, раз дал, через кровь хорингов и их утраченные, и вновь обретённые знания, через магию, проникающую в души всё глубже…
Теперь я понимаю, что имел в виду Лю, когда говорил, что до У-Наринны способен дойти далеко не каждый. И было лестно думать, что именно я, отродье и нелюдь, анхайр-полувулх — способен. И Тури способна, женщина-кошка, мадхет, убившая прежнего хозяина Беша-Душегуба и ставшая сама хозяйкой своей свободе.
И Корняга, причудливое создание, не зверь и не дерево, наделённое разумом — способен, хотя ему как раз У-Наринна не особенно и нужна. Но, вот, идёт с нами, даже немало помог, а однажды так и вообще выручил из совершенно немыслимой трудности. В Сунарре.