Идущие в ночь
Шрифт:
Я с дерзкой физиономией распустила ремни на одежде и стала выбираться из неё наружу. Четтан уже касался горизонта — если что, до времени Карсы я, пожалуй, и голой дотяну.
Самир не смотрел в мою сторону — тщательно и нежно ощупывал грудь вулха. Одинец негромко рычал, но не сопротивлялся.
— Лови! — крикнула я, швыряя кожаный ком в лекаря. Он легко перехватил его, опять не оборачиваясь. Я покачала головой — ну и реакция! Ему бы воином быть… или бродячим фокусником.
— Спасибо, Тури, — сказал он, поднимаясь с камня. — Я ухожу, так что — удачи. И прощай.
— Пока, лекарь, —
Да, если кто-то решил сыграть над нами злую шутку, то надо признать, ему это удалось. Ни один разбойник не смог бы обобрать меня столь основательно, как это сделал странный лекарь. И почему только я отдала ему всё? Даже ножны?
Хотя зачем мне сейчас ножны… Вот Одинец очнётся — ему и решать, что делать с лекарем дальше. А мне сейчас только ждать остаётся — уже смеркается.
Я не стала разводить костёр. Во-первых, нечем было; во-вторых, одинокий привал перед временем Карсы костра никак не требовал. Равнина, прогретая Четтаном за день, дышала теплом.
Я улеглась прямо на землю, подложив руки под голову, и засмотрелась на догорающий закат.
Что-то тревожило меня в сегодняшнем пересветном небе. Что-то было не так. Несколько мгновений я пыталась отогнать от себя эту мысль, а потом вдруг поняла, в чём дело.
Четтан уже скрылся за горизонтом, а синие лучи Меара всё ещё не высветили восточную сторону холмов. И я всё ещё была человеком.
А потом небо стало ещё темнее, более тёмным, чем я когда-либо видела, и в нём появились две или три маленькие, упругие, светящиеся точки. Что это, помогите мне боги?
И тут я сообразила, что это, и предчувствие небывалых, сказочных происшествий заполнило мою встрёпанную душу. Приближалась Тьма. Смутные дни стояли на пороге и стучались в дверь мира.
Я впервые в жизни увидела звёзды.
Я смотрела на них долго, почти минуту; на глазах у меня выступили слёзы — то ли от восхищения, то ли просто от напряжения, а потом привычное синее зарево неумолимо стёрло звёзды с бледнеющего неба, и в силу вступил закон Меара. Для оборотня-мадхета, не владеющего тайнами магии, не властного над своим телом — главный и непреложный закон. В мир шёл синий день, которого Тури-человек не увидит и не запомнит. Я ещё успела подумать: ничего-ничего, осталось несколько дней, и синий Близнец потеряет власть над моей памятью…
И только тогда, когда знакомая муть уже встала перед глазами, я внезапно вспомнила: я, дура, так и не передала Одинцу услышанный от Винора рассказ. Рассказ о дороге к У-Наринне.
Глава двенадцатая
Меар, день шестой
Лавина запахов плыла вокруг, и я пил её полной грудью… но грудь болела, и дышать было больно. Для того, чтобы почувствовать запахи, не нужно было втягивать воздух в лёгкие, я их чувствовал и так, сухим чёрным носом. Сухим. Это плохо, плохо. Нос всегда должен быть влажным, от этого запахи становятся ещё ярче и понятнее.
Камень. Пыль: мелкая, дорожная. Давняя смерть. Свежий след коня и человека — это мои спутники. Человек и конь… Конь странный. Он пахнет не так, как обычные травоядные. Я даже не хочу считать его добычей. На этого коня нельзя охотиться, он другой. Совсем.
Человек. Друг… Наверное,
Бежать тяжелее, чем всегда; больно дышать. Не всё время, но больно. Обычно я бегаю куда быстрее. Лапы не хотят слушаться, норовят нести меня побыстрее, но больно, больно…
Хозяин, не спеши. Я иду, иду. Бегу. Только не спеши так, мне не угнаться сегодня за конём…
Багровые тени лежали у стен ущелья. Тёмно-пурпурные. Как всегда. Как всегда…
Наконец, ущелье заканчивается, впереди равнина, запах травы, земли. Мышей. Птиц… разных. Все птицы пахнут по-разному. И козявок всяких запахи — эти вообще пахнут совсем не как еда, но их можно есть, если другой еды не добыть. Правда, не всех можно. Зато их гораздо больше, чем, скажем, птиц.
Грибами ещё пахнет.
Человек. Не хозяин, другой. Знакомый запах… Человек пахнет здоровьем! Помощью!
Я лизнул его в руку и толкнулся головой в ладонь. Я всегда так делаю, когда хочу показать, что хорошо отношусь к человеку. Хозяин, давай не станем обижать этого путника, он поможет нам! Я снова стану здоровым, и тогда легко угонюсь за твоим конём.
Звуки человеческих голосов всегда вызывали во мне желание тихонько повыть, но нельзя, нельзя. От воя люди волнуются и сердятся.
А потом хозяин снял шкуру и стал белым и пахнуть немного иначе. Он уходил. Я дёрнулся, но Добрый человек удержал меня… И я понял, что хозяин уходит не насовсем. Просто он тоже хочет, чтоб меня полечили. А лечить, конечно, нужно без посторонних, в кустах, в логове, тогда никто не увидит и не узнает.
Едва ладони человека коснулись моей груди, сразу стало легче дышать.
Перед глазами всё ещё плыли красные закатные тени, когда я, Моран, вынырнул из пересветного небытия. На душе было странно, как иногда бывает в горах, на краю обрыва. Или у моря. Словно замечаешь, что мир, доселе серый и обычный, на самом деле полон красок и красоты. И внутри что-то иногда вспыхивает, заставляя забыть суетную обыденность и хотя бы ненадолго уйти в легенду или сказку. Где нет повседневной грязи, где все люди добры и где никого не убивают. Даже оборотней.
Я приподнялся на руках, оторвав щеку от сырой земли.
Вот ведь странное ощущение! Я помнил кусочек красного дня. Я помнил вулха. Правда, было странно, что вроде бы небольшой кусочек воспоминания захватывал чуть не половину дня. Красный день равняется синему, я слышал это неоднократно. Как же так? Хотя для вулха, наверное, время течёт совершенно иначе, нежели для людей. Но я был вулхом! Точнее, был внутри вулха, хотя и не мог управлять его телом. Но помнил. Помнил его странные мысли, опирающиеся вовсе не на то, что видишь, а на запахи. Для меня, Морана, человека, главным в этом мире были глаза. Мир таков, каким я его вижу. А слух, осязание — всё остальное потом. Вулх же воспринимал мир носом. Закрыв глаза, он вовсе не стал бы слепым; как человек легко может ориентироваться в незнакомом месте с плотно заткнутыми ушами, так вулх, руководимый бездной окружающих запахов, безошибочно смог бы всё то же, что и с открытыми глазами, и ничуть не хуже.