Идущие в ночь
Шрифт:
Сунарра — это город тех, кто пересёк Запретную реку и отправился на поиски Каменного леса, но не сумел дойти до цели.
Я не имею в виду смерть. Мёртвые, как им и положено, уходят во Тьму. Хотя если бы любой из нынешних жителей Сунарры остался по ту сторону Запретной реки, он давно умер бы своей смертью — ведь все они попали сюда во время Смутных дней. Предыдущих Смутных дней, или поза-предыдущих, или поза-поза-предыдущих…
Я зябко передёрнула плечами. У меня от попытки представить столь давнее прошлое даже мурашки на коже выступили. Ну их к шерхам, такие мысли! Честному оборотню они ни к чему.
Те, кто
Свернуть с пути в Каменный лес можно по самым разным причинам. Сколько жителей в Сунарре, столько и причин.
Нас с Одинцом подвела любовь к пиву.
Видно, очень уж мы хотели оказаться в городе, заглянуть в таверну, отдохнуть да пива выпить… Вот и встала приветливая Сунарра на нашем пути — будь она неладна!
Я взяла со стола глиняную кружку и сделала глоток. Только один глоток — сегодня мне нужна свежая голова. Ничего пиво, хорошее. Особенно после дальней дороги. Так и тянет сделать ещё глоток, и ещё… Я вполголоса выругалась и с отвращением посмотрела на пиво. Почти с таким же отвращением я вчера смотрела на Одинца, который подсунул мне под звериную морду высокую кружку.
Именно мне, а не Карсе — потому что вчера, когда Одинец переступил порог таверны, Карса растерянно мурлыкнула мне в самое ухо, и я проснулась. Карса отодвинулась, позволяя мне перехватить власть над телом, и я ещё успела услышать её недоумённые мысли. Что-то ей было непонятно в этой таверне. Не страшно, не тревожно, а именно непонятно. Но я не задумалась, что же такое чувствует моя звериная половина, которая бывала в питейных заведениях куда чаще меня — вместе с Бешем. А не задумалась я потому, что старательно втягивала носом воздух, пытаясь по сложной смеси запахов определить, хорошо ли здесь готовят — а главное, порадует ли нас местное пиво.
То, что Одинца оно порадовало, я поняла сразу, как только он приложился к кружке. На его небритой физиономии отразилось такое заоблачное блаженство, что я подумала — с него бы картину писать, да не отвлечённую картину, а вывеску для кабака. «Услада путника». Или кого-нибудь там ещё услада. Но непременно услада. В заведение с такой вывеской народ ходил бы дружными и стройными колоннами, как вышколенная дворцовая гвардия хадасского правителя.
Ну да, а потом, небось, вываливался бы оттуда ошалелой толпой, как айетотское ополчение…
Впрочем, эта таверна от нехватки посетителей и так не страдала. В скверно освещённом зале с низким потолком, зачем-то подпёртом в разных местах дубовыми столбами, было человек тридцать народу. На нас они почти не обратили внимания. С одной стороны, конечно, странно — не каждый же день сюда захаживают угрюмые странники с ручными карсами? А с другой стороны, если их больше интересует выпивка, то сейчас я их прекрасно понимала.
Я подняла взгляд на Одинца. Он как раз подносил к губам вторую кружку, но, видно, взгляд у меня получился красноречивый, потому что Одинец поперхнулся и со словами «ладно, пей» поставил высокую кружку передо мной. Тёмное небо! Если кто пробовал лакать из такой посуды — не пить, а именно лакать! — он меня поймёт. Одинец, судя по
— Пей, подруга, — ласково сказал Одинец и повернулся к хозяину заведения, который завис у него за плечом и порывался что-то сказать. С хозяином он ласков не был.
— Тебе чего? — буркнул Одинец. — Не видел, что ли, как карсы пиво пьют? Так чтоб ты знал, моя ещё и пожрать горазда. Где жаркое?
— Не видел, господин, — заулыбался хозяин. — Жаркое уже несут, господин…
— Дагмар Зверолов меня зовут, — важно сказал Одинец.
Я фыркнула прямо в пиво, так что брызги повисли у меня на усах. Небрежно перекидываясь словами с хозяином, Одинец допил вторую кружку. Потом с расстановкой осушил ещё одну. И только потом посмотрел на меня.
— Что, больше не хочешь? — спросил он. Я брезгливо отвернулась.
— Эй, там! — рявкнул Одинец. — Миску для карсы! Не ясно, что ли — ей из бокала пить неудобно.
Ух, Тьма! Смотри-ка ты, догадался. Я почувствовала горячую симпатию к своему спутнику. А тут как раз принесли блюдо с мясом, и Одинец протянул мне аппетитный кусок. В общем, некоторое время мне было начхать, что происходит вокруг. А потом я спохватилась, что надо бы уступить место Карсе, чтобы ей тоже досталось вкусного. Сыто мурлыча себе под нос какую-то айетотскую песенку, я улеглась в тихом уголке сознания и уснула. Решив напоследок, что со всеми местными странностями разберусь завтра.
Вот оно и настало, это «завтра». Придётся разбираться.
Я посмотрела на вулха. Вулх как раз слизнул последние капли пива с дна миски и шумно вздохнул. Интересно, нормальные звери тоже умеют пиво пить, или только мы, уроды-оборотни, на это способны? Вот, правда, мой лесной знакомец Корняга вроде бы тоже до пива охоч был — так ведь Корняга и не человек, и не зверь, и даже не оборотень. Пенёк говорящий. Странно, но я по нему почти соскучилась. Друг — не друг, а поди ж ты… «Возвращайся», — скрипнул он мне на прощание. Эх, Корняга, что-то ты там поделываешь в своём лесу? Не знаю, удастся ли мне вернуться. Не знаю даже, сумеем ли мы вырваться из коварно-приветливой Сунарры…
Вулх ткнулся носом мне в колено и, подняв голову, вопросительно заглянул в глаза. Я протянула ему эдак с три четверти гуся.
— А пиво на сегодня всё, серый брат, — строго сказала я. — Надо отсюда выбраться, отдыхать потом станем. Как говаривал один хороший человек, доживём до урожая — тогда и будем малину жрать.
Вулх кивнул головой, как будто был со мной согласен. Может, и впрямь был согласен?
А, может, это не вулх? Пристальный взгляд Одинца был чересчур говорящим. Кто смотрит на меня сейчас глазами вулха: зверь или человек?
— Ты кто? — шёпотом спросила я. Анхайр не ответил.
Хотя прямо сейчас это не имеет значения. Пока что мы с Одинцом должны дождаться Кхисса, а вот тогда мне понадобится именно вулх, звериное «я» анхайра. Его человеческому «я» придётся спать до тех пор, пока мы не покинем Сунарру. Если мы вообще сумеем это сделать.
Конечно, влипли мы здесь крепко, но пока что у нас был шанс выбраться. Слабенький, но был. А надежду нельзя терять до последнего момента. Как любил повторять всё тот же Унди Мышатник — упокой Тьма его нетрезвую душу! — пока летишь с обрыва, внизу ещё могут кусты вырасти.