Игра Герцога
Шрифт:
Чуть приподняв глаза, он замер, и морщины испещрили его высокий лоб — перед ним возвышалась громадная туша, и чрево было наполнено монетами!
В этот миг почему-то вспомнилось всё, что было раньше… Он родился в бедной семье, с таким трудом сумел вырваться из нищего городского квартала и стать медиком. Служить военным хирургом пошёл добровольно, потому что это показалось тогда единственным выходом из бесславного и, в общем-то, голодного тупика. Затем, вернувшись с войны, отказывая себе в лишнем куске хлеба, и открыл аптеку, а при ней тайно организовал мастерскую по производству боеприпасов.
То же, что лежало перед ним, наверное, было подарком самой Судьбы! Это — справедливое и долгожданное вознаграждение за сложный путь. Руки судорожно тряслись, купаясь в золотых монетах. Он подносил их к лицу и будто умывался.
— Вот оно! Неужели! Теперь! Это мне за всё! Это — мой!
Он представил, как нагрузит сейчас сани монетами, аккуратно прикроет, и, дождавшись потёмок — что же, ради такого можно и потерпеть, доедет до аптеки. Работающий точно, как часы, ум, просчитывал, как надо незаметно перегрузить всё это богатство в подвал, где его тайная оружейная. А потом… успокоиться, принять наконец дорогой его сердцу «Laudatum opium»…
Лишь вспомнил о каплях, как нестерпимо захотелось… может быть, осталось хоть что-то!..
Но, как только он распрямился и стал ощупывать одежду под шубой, в затылок уткнулось что-то.
Команды «Руки вверх!» не последовало, но Залман машинально вздёрнул ладони. Может, резкое движение и предопределило исход, но выстрела Залман, который так внезапно обрёл и потерял неслыханное никому богатство, так и не услышал…
Эпилог
Лето задержалось, но всё же пришло, и солнце каждый день нагревало мостовую так, что шёл жгучий нестерпимый пар. Лихоозёрск, будто зверь, медленно зализывал раны и приходил в себя.
Высокая комиссия по царскому указу, конечно же, посетила город. Несмотря на наличие железной дороги, чиновники из столицы добирались почти две недели — столь неблизок путь в эти северные глухие края. Поплатились за содеянное многие, да не все. Ведь, если разобраться, каждому второму жителю городка было что поставить в укор за творившееся той тёмной и длинной зимней ночью…
Уж как та комиссия доложила царю о произошедшем — неведомо, только решение приняли совсем уж, которого не ждали. Словно вспомнили вдруг в Петербурге о существовании Лихоозёрска, и решили взяться за освоение края, как говорится, крепкой рукой.
Летним жарким деньком шёл по одной из центральных улиц степенный и тучный человек. Тот самый Мокей Данилович, и нагрудный знак городского головы был при нём. Рука его и до сих пор была забинтована. Сумев чудом выжить, получил он в итоге после всех разбирательств орден с бантом, да золотую полусаблю «За храбрость», чем весьма гордился. На горожан теперь посматривал спокойно и свысока, как бы всем видом своим
Был у него когда-то план по осушению местных болот, с Еремеем Силуановичем, не к часу будь помянут упокойник, обсуждал он его когда-то. Только вот нашли, как решить задачку, без него. Приняли в столице решение рубить местные леса под корень, нужен ведь империи лес. А, коли так, что уж — болота иссыхают, лишившись зелёной защиты от палящего солнца. И будет вокруг городишки теперь так светло и просторно, что уж пора придёт задуматься, чтоб и переименовать его.
Мокей Данилович возвращался, отобедав в лучшем трактире поросёнком с кашей. Центр потихоньку возвращал прежний облик — то там, то здесь дома были в строительных лесах, стучали топоры, слышались голоса.
«Нет-нет, а оправимся от хмури той!» — и только подумал об этом, как из закоулка вышел навстречу странный тип.
Странный тип — худший из всех типов, который только и можно встретить в Лихоозёрске. С зимы было установлено правило, которое исполнялось гласно и негласно — сообщать в полицию обо всех, кто прибыл в город и подаёт хоть малейшие признаки этой самой странности. Даже если приезжие просто интересовались, где отобедать, и те уже кушали в трактире под бдительным оком агентов нового исправника.
А тип, что выплыл буквально из ниоткуда к городскому голове, был более чем странный — вроде бы и костюм на нём вполне привычный, современный и городской, да какого-то уж небывалого рыжего цвета!
«Не носят таковые порядочные люди! Ей-богу, не носят!» — насупился толстяк, и, погладив здоровой рукой бороду клинышком, поджал ближе к груди перетянутую плотно бинтами. Хотел уж было отстраниться, но молодой человек взял его аккуратно под локоть:
— Не смею волновать вас и знаю-знаю, о чём вы сейчас подумали!
— Да, не имею чести быть…
— Меня зовут… Фокий Никитович… ммм… Дубровин.
— Вот как… Дубровин? Как вы изволили сказать?
— Да-с, только прибыл в ваш замечательный город. И да, я дальний родственник дорогого приснопамятного Авиналия Ниловича Дубровина, купца второй гильдии. Получив известие, что дядя мой погиб при пожаре, желал я сразу же отправиться в путь, да дела, знаете, столичные, всё не отпускали.
«А вдруг и правда — из Петербурга птица? Может, там такую рыжую дрянь носить нынче в моде? — подумал городской голова. — Нет, надобно бы с ним хотя и осторожно, да помягче. А то ведь, чего ещё, доложит потом куда в какое ведомство по возвращении, что, мол, городской голова в Лихоозёрске весьма недружелюбен».
И он расплылся в фальшивой улыбке:
— Чем же могу служить вам, Фо…
— Фокий Никитович, всё верно.
«Может быть, из староверов будет?» — продолжая идти, городской голова бросил косой недоверчивый взгляд.
— Скажите, будьте добры, а производились ли в доме дядюшки моего какие-либо работы с той страшной ночи, когда…
— Вы имеете ввиду?
— Вы верно изволили меня понять, да-да!
Они остановились:
— Тогда, к трагическому сожалению, погибла вся семья достопочтенного Авиналия Ниловича, — толстяк покачал головой. — Да вы и так, как можно догадаться, знаете, что произошло в нашем…